Славка очень переживал за Ваню. Вообще-то он привык, что Ванечка не доставляет никаких хлопот с самого первого дня их знакомства, когда черноволосая малявка появилась на поле, где они с пацанами гоняли мяч в свободную минуту. Славке уже было четырнадцать, он был взрослым серьезным человеком: подмастерьем у писца в конторе законника. Друзья его тоже были людьми солидными, кое-кто уже подумывал о женитьбе. А Ванечка – тощий, растрепанный, с нитками костяных и деревянных бус на цыплячьей шее – был сущим недоразумением! Еще и замотан был в какие-то странные одежки, будто только из леса вышел…

Он даже не просился с ними играть, просто стоял поодаль и смотрел жадным взглядом, дергался едва заметно, будто не решаясь реагировать нормально. Славка в итоге не выдержал, сам подошел. Мальчишка смотрел на него боязливо, но с явным интересном.

– Как тебя зовут, мелюзга?

Славка плечи расправил, чтобы казаться еще немного выше, хотя и так уже попер в рост и вот-вот грозился обогнать всех приятелей. Мальчишка нахмурился, сдвинул чернющие густые брови, но все равно выглядел скорее жалостливо.

– Мне тринадцать! Я уже не маленький! – и едва ногой не топнул.

Славка, который с десяти лет помогал родителям кормить семью, присвистнул, потому что для своих лет парнишка был слишком уж нежным. Не будь он так чудно одет, подумал бы, что из богатеев, может даже, из новых, из этих… Как их? А! Узурпаторов!

– Ты откуда такой вылез? Из леса что ли?

– Да.

Мальчишка махнул рукой в сторону гор, а Славка поежился: он, конечно, не очень-то верил во все эти сказки про лесных духов, но по праздникам подношения на алтарь все же клал, а то мало ли что. И в лес тоже не совался. Бегал там по-детству, конечно, клад искал или волшебную траву, кто ж упомнит?! Но все равно дальше первого уступа не забирался: за ним болота начинались непроходимые.

– А что же ты там делаешь?

– Живу, – малец пожал плечами равнодушно и впился глазами в мяч, который опять начали пинать по траве.

– Ты что никогда не видел, как в мяч играют?

Мальчишка мотнул головой.

– Бабушка говорит, мне нельзя с другими играть. Учиться надо… – он губу закусил с сожалением, и в глазах такая тоска стояла, что у Славки аж горло сдавило. Вот правду говорил дед: сердобольный он, одни проблемы от этого ему будут.

– Ну, хочешь, я с тобой поиграю. Только не сейчас. Сейчас мне бежать пора.

Мальчик на него взгляд вскинул странный, Славке тогда показалось, что он его боится. Потом уж догадываться стал, что не за себя Ванечка опасался… Но согласился в итоге. Имя, правда, так и не назвал. Бабушка не велела.

Потом, чем Славка старше становился, тем чаще размышлял, а есть ли магия на самом деле. В детстве-то не сомневаешься, в любую сказку веришь, а потом уж... Нет, темный люд-то, и богам, и демонам готов поклоны бить, лишь бы все как по заклинанию хорошо стало, но если все-таки мозг включать и знания… Зря что ли Славка грамоте учился?! Так по всему выходило, что и нет ничего подобного. Только боги истинные могу чудо сотворить. Да и Ванечка всегда говорил, что все его ведовство – просто наука да убеждение людское. Только… Грызло, грызло изнутри! Славка же помнил те первые месяцы, когда только приглядывались друг к другу. Как осторожничал Ванечка. Оговаривался о чем-то. Да и не зря же его бабка так охраняла от всех тщательно?! Была в нем какая-то искорка!

И теперь вот, с прибытием Инквизитора, Славка спать по ночам не мог: все боялся, что и чудовище в маске ее разглядит. А то, что он смотреть умел, куда нужно, Славка не сомневался. Его каждый раз холодом могильным обдавало до самой душеньки, когда Инквизитор на него взгляд кидал. И будто все уже про тебя сразу и вызнавал. Охра и его монахи в городе пару недель был, а уже были поразительно хорошо осведомлены кто, с кем, как и где.

Славку еще очень заботила, что по всему выходило Наместник и Инквизитор друзьями были большими. По крайней мере, если находились в одной комнате, всегда между ними какой-то особый контакт был. Мирон всех своих людей держал близко, но некоторых ближе. А как известно, скажи мне, кто твой друг… И если у Наместника вот такие товарищи, то тяжко им придется.


Ванечка от Славки уже бегать начал, еще немного и станет прятаться по углам, как когда-то от бабки своей: женщины мудрой, но с задатками деспота и выдающейся мнительностью. Пусть ей будет покойно в ином мире. Но Славка его действительно достал: всю душеньку извел своими переживаниями. У него вообще сердечко болело за весь мир, Ванечка привык, но когда эта любовь неземная на тебя направлена, тяжко становится, будто груз какой на твоих плечах.

И Ванечка хотел бы Славку успокоить… Поначалу еще получалось: монахи не спешили складывать костры, все больше по окрестностям шлялись, молчаливые, незаметные совсем. С проповедями не лезли, на базарной площади никого не клеймили, кабаки не громили. Будто тени бесплотные, которым до живых людей и дела нет. Ванечке даже любопытно стало, больше всего, конечно, Охра занимал.

Остался у Вани с первой их встречи какой-то крючок под кожей, который тянул к Инквизитору. Вроде как должен был что-то Ваня увидеть, да не разглядел. Но и дурости лезть ближе тоже не хватило. Зачем дразнить дикое животное? Ваня знал, что за ним нет прегрешений перед новыми богами, но когда на костер ведут, факты ведь не главное… Был бы человек, а проступок найдется.

Сложнее все стало одним воскресным утром. Очередной погожий денек, какими весна разбрасывалась щедро, начинался лениво. Ванечка выбрался в город с утра, но совершенно не знал, чем себя занять: после вчерашней ярмарки улицы будто вымерли – горожане сидели по домам со своими семьями. Только книжник, как обычно, курил душистую трубку на пороге своей лавчонки. Ванечка сам ему табак намешивал с травками, чтобы тот легкие старика меньше страдали.

Ванечка уже сунулся к нему, поприветствовать да порыться в закромах, как вдруг его накрыло
давящее что-то, душное, будто в саван его укутывали. Совсем не вязалось это с птичьей трелью и едва слышным с площади журчанием городского фонтанчика. Ванечку словно арканом прочь от старика потянуло. Гадкое чувство под ребрами расплылось. Знакомое уже вроде, но откуда только?

Вспомнил, когда стук копыт о мостовую услышал. Укрылся в тени между домами и наблюдал, как процессия во главе с Инквизитором проследовала. Четыре конных всадника и клетка, в которой на цепях болталась девушка. Обритая уже, с вырванными ногтями, из-под рубища грубого тело торчало с содранной кое-где до мяса кожей. Ведьма.

Ванечка сглотнул. Замутило его. Он свои амулеты сжал инстинктивно, будто прячась за кожаными шнурочками, камешками, деревяшками да мешочками. Только не спасут они. Их первыми сорвут. Татуировки срежут, зубы вырвут, ногти, ресницы даже… Все отберут, в чем сила копиться может. Ваня не выдержал, прочь кинулся, а по пятам за ним будто шепот гнался. По имени звал. «Ванечкой».

Так угроза инквизиции стала реальной для всех. Девочка сгорела, как щепка, на большом костре. Горожане охая и причитая наблюдали как завороженные. Парочка Ваниных конкурентов спешно покинула город. Славка разразился в таверне гневной речью. А сам Ваня… Сам Ваня глядел на Инквизитора на трибуне и все думал: вот верит ли он на самом деле, что девчонка магию черную наводила? А если нет, то чем дорогу перешла? А если верил искренни, то… То что же не так с ним?!

Рудбой сверяется с картой, когда сворачивает за угол. Отметка показывает именно этот дворик, а дальше как говорится, придется идти по приборам. Или по ориентирам. Какая разница, главное найти ориентиры, высланные ему вместе с картой – лавку возле подъзда, клумбу и надпись на стене дома «Шива курит». Раньше хоть Цой вечно жив был, а теперь вот докатились… Адрес, название заведения, даже условные топонимические ориентиры, Рудбой старается даже не обдумывать.

Так-то конечно паранойя никого не красит, но не верить в правительственных телепатов, несколько опрометчиво, по нынешним-то временам.

Особенно когда дело касается чего-то настолько прекрасного, ошеломительного, будоражащего воображение и сбивающего с ног своей привлекательностью как анти-бар, в котором можно курить. Все логично – если в барах теперь нельзя курить, то должны быть и анти-бары, в которых можно.

И Ваня, конечно, совсем не против нового формата, ему не влом повыходить на улицу за каждой сигаретой, или курить по две-три-десять-надцать одновременно. Просто именно сейчас, именно, блядь, сегодня, он душу с утра был готов продать за место, в котором будет шумно, накурено, пьяно, и чтоб ни глотка свежего воздуха.

Где можно будет пить-пить-пить и не отрываться от процесса на все эти выходы-входы, можно будет смолить одну за одной, можно будет только волноваться, чтоб вместо пепельницы в кружку не стряхнуть.

Если бы где-то был добрый бог друзей, которые не оставят в беде, то Ваня уже бы ему молился. Он проныл Лехе минут пять всего-то в телеге, об вот этом всем, а тот уже скинул ему собственно адреса, пароли, явки и посетовал, что сам не сможет присоединиться.

Но Рудбоя в его стремлении провести сегодняшний вечер в наиболее нездоровом ключе не могло остановить ничто. Даже, если он вдруг будет киснуть в тотальном одиночестве в этом баре, даже если там будет компания исключительно самых мерзких долбоебов всего Питера, вот хоть, блядь, даже что угодно это будет – Ваня не уйдет.

Даже если в баре наискосок от стойки обнаружится Ванечка Светло, его собственный тезка из антихайпа, его вторая половина и родственная душа, по мнению шипперов и фикрайтерш. Рудбой, знаете ли, не для того замьютил половину контакт листа в телеге, и не для того попросил Леху никому не говорить где он. Рудбою, знаете ли, и без того херово, чтоб еще портить вечер сорвавшимися планами. Так что потеснится Ванечка Светло, эта территория не такая уж и маленькая, чтоб зачем-то друг друга заметить.

Впрочем, Рудбой все равно максимально старается не привлечь чужое внимание. Не смотря на гордое название анти-бара это место все равно остается, хм, ну, баром. То есть стойка и высокие барные табуреты тут все равно есть. И на одном из них, как раз подальше от Фаллена, Рудбой с комфортом устраивается.

А потом ему резко становится все равно на чужое присутствие, потому что мечта целого дня исполняется, так как он хотел. В одной руке у Вани бутылка с пивом, в другой третья уже подряд сигарета и он готов заплакать от невыносимого счастья.

Он пьет достаточно часто и курит слишком много, но в такой момент когда одно сочетается с другим и его внутреннее напряжение его отпускает… Когда просто с глотком алкоголя и затяжкой тяжелым дымом испаряется весь пиздец, что находится внутри. Ваня искренне не понимает людей, ведущих здоровый образ жизни и не имеющих возможности подобное испытать. Хотя может, они с тарзанкой для этого прыгают, или с аквалангом ныряют, да хоть балясины по лесам собирают. У каждого человека должен был способ отодвинуть все проблемное дерьмо в своей голове хоть на чуть-чуть.

Почему-то мысль перескакивает на Фаллена, на которого Рудбой периодически косит краем глаза. Интересно, как он делает чтоб «бля заебало», становится «а да и хуй с ним!», есть ли у него четкий метод, выпить столько, выкурить вот столько, такой-то трек послушать, в такую-то игрулю затупить?

Рудбою интересно, до такой степени, что он задумчиво морщится, недоумевая, чего это он? Месяцы игнора и тактики «пока я не обращаю внимания, этого не существует», а теперь вдруг хочется развернуться и в упор пялиться на Светло пока тот… что? Обратит внимание в ответ? Нахуй взглядом или словами пошлет? Подойдет сообщить, что они, сука, даже не знакомы?

Мысль Рудбоя обрывается на полуслове когда на столик, за которым сидит компания Фаллена приносят кальян. Ну, конечно, же. В баре, где можно курить, без кальяна не обойдутся. Сам Ванька не очень этот вид расслабона любит, честно, не понимает какого-то кайфа в сладком холодном дыме и всем этом действе. Сигареты честнее. От них противно во рту, дерет горло, если выкурить слишком много, сушняки давят и все вокруг просто пиздец как воняет табаком. Но сигареты – как шприцы заряженные антидотом от страшного вируса под названием жизнь. Просто надо принимать постоянно, дозу за дозой пока тебя не убьет либо одно, либо другое.

Хмыкнув Рудбой подкуривает следующую, и только на секунду прикрывает глаза затягиваясь, как все вдруг меняется. Фаллен до этого очень увлеченный беседой со своей компанией (никого из них Рудбой не знает, это не привычная тусовка Антихайпа) видимо все же чувствует, что кто-то настойчиво на него столько времени поглядывает. И теперь смотрит в ответ. Стянув очки, нихуя вообще-то ненужные в полутемном помещении. И Рудбой поклясться на свой коллекции неоновых лампочек готов, что у Светло немного злорадный, хитрый и очень предвкушающий взгляд, в сочетании с легкой улыбкой.

Рудбой знает – до него собрались доебаться. Как угодно, любым способом, он просто спинным мозгом чувствует – без близкого контакта его Светло сегодня не оставит. И это кажется не таким уж плохим поворотом в череде событий этого дня. Ваня радостно отвлечется, на что угодно кроме своих проблем, подчинится пляшущим внутри огонькам азарта. Ему вдруг легко-легко, он знает, что нужно просто смотреть и не отвлекаться.

Фаллен как раз нарочито невозмутимо отворачивается, отвечает что-то своим друзьям. В то же время Рудбой подмечает перемену в его позе, до этого Фаллен сидел на самом краешке дивана, был каким-то зажатым. После обмена взглядами с Ваней, он развернулся, откинулся на высокую спинку, закинул ногу одну на другую, и ступней теперь лениво покачивает, светя белой кожей из под задравшейся штанины. Рудбой тоже меняет свою позу, опирается локтем на стойку рядом с пепельницей и вытаскивает из кармана телефон. Пялиться на Фаллена совсем открыто, он не может. Не такой смелый, не такой пьяный.

А всего-то через десять минут Рудбою хочется не то, что выпить, ему желательно б, блядь, водки ебнуть чистоганом. Или льда погрызть. Или три сигареты за раз выкурить. Или засунуть руку в штаны. Не себе.

Потому что Ванечка Светло курит кальян. Эту фразу потом можно будет на ванькином надгробии выбить. Когда он сдохнет просто от перевозбуждения, ужаса, слишком пошлых мыслей в голове и ебаного никотинового отравления.
То как Ванечка Светло курит - надо запретить. И его самого тоже надо запретить. И запретить, главное Рудбою на него смотреть. Смотреть так и думать так, как он думает и смотрит.

Рудбою ужасно интересны становятся собственные пальцы, каждый раз, когда Светло выдыхает очередную порцию дыма, не забывая облизываться после. Губы у него все время поблескивают в тусклом освещении, округляются почти идеально, когда он выдыхает. Рудбой гипнотизирует буквы на своих фалангах, наблюдая четкий профиль и изящный росчерк линии шеи в задымленном пространстве. Как отпечатки литографии по листам бумаги – нуарный приглушенный свет, просвечивающая дымка, подкрашенная серым. И Ванечка Светло притягивающий к себе мундштук кальяна, обхватывающий его губами, естественно, на грани вульгарности и провокации. Сосредоточено булькающий водой в колбе кальяна, задерживающий дыхание, заставляя и Рудбоя в этот момент не дышать тоже. И выдыхающий. Ванька буквально слышит мягкий влажный звук, с которым размыкаются губы, и этот тихий присвист, когда дым покидает ванечкин рот.

У Рудбоя уже рука влажная, которой он бутылку держит, стекло опасно по ладони скользит. Он мечется взглядом по темным стенам, по дурацким картинкам в стиле модерн-арта, по нарочито дешевой отделке и вытертому паркетному полу. Он чувствует себя как в клетке, из которой ему некуда деться. Может, конечно, Ваня встать сейчас и просто уйти, но знает же он, что упустит все, что возможно таким образом.

Куда его (их) это может привести? Почему эти вопросы его (их) не волнуют?

Хуй его знает, думает Рудбой, забивая на все возможные вопросы.

Фаллен напротив передает шланг другому человеку, а сам потягивается, высоко задирая руки. Непроизвольно задирая и свою футболку. Обнажаясь, как будто бы не специально. Только у Рудбоя во рту пересыхает и бутылку он подальше отставляет, когда видит, светлую кожу и негустую темную блядскую дорожку. Возможно, Рудбой пьян или ебанут больше чем он думает, если в этот момент, он мысленно задирает ванечкину футболку еще выше, а джинсы тянет вниз. И запястья к стене прижимает.

Многорукий Рудбой, бог мысленного стриптиза и откровенных намеков.

Фаллен над чем-то смеется, и, судя по смеху, не такой уж он и трезвый. Судя по взгляду из-под ресниц, быстрому и обжигающему – Фаллен в говнину от собственной раскованности и ебаназии. Его явно расслабило вкусным дымком кальяна, обласкало пристальными ванькиными взглядами и он сейчас такой открытый. Настоящий. Притягательный в своей честности, ведь Ваня видит – другой Ваня не притворяется ни разу. И даже не пытался за этот вечер. Что бы ни двигало им – дурная привычка выебываться или искренняя заинтересованность в невербальном флирте с Рудбоем – все по-настоящему.

Теперь Ваньке еще любопытнее, чем раньше, он тот еще кот, когда дело касается интересных вещей. А Ванечка стопроцентный котик, с острыми коготками и непреодолимым обаянием. Кто может пройти мимо котика, который урчит и выгибается, потягивая лапки, и не погладить его? Ванька вот не может.

Он может только включиться в игру, ответить достойно. Фиксируя ванечкин взгляд своим, мысленно ему, приказывая «на меня смотри, Ваня, не отворачивайся». Разворачиваясь к нему целиком лицом, вытягивая длинные ноги в пиздатых кроссах – показушно, может быть, с отчетливым альфасамцовым посылом, очень может быть. Но Ване необходимо сейчас заставить другого Ваню смотреть на себя. Не отрываясь, жадно и нетерпеливо, ожидая, когда Рудбой перехвативший эту эстафетную палочку разрешит к себе наконец-то подойти.

Это очень интересная игра, в которой не будет проигравших, если ни один из них не зассыт и не сбежит, сделав вид что все было последовательностью машинальных действий, а не чем-то большим.

Рудбой уверяет себя, что нет, это будет не он. Он с раннего утра знал – вечер будет пиздец каким интересным. Отступиться, только из-за предрассудков и сомнений? Из-за того что это именно Фаллен? Ха-ха. Так им обоим наоборот увлекательнее. Так у обоих азарт и стаккато пульса под кожей.

Пальцы действуют на автомате, откидывая крышку пачки, вытаскивая сигарету (обязательно надо прокрутить фильтр между пальцев, чтоб размять) и поднося ее к губам. Рудбой привычно сощуривается, чтоб дым в глаза не попал, втягивает щеки на первую затяжку, следит, как красным огоньком кончик разгорается. Этот момент так завораживает каждый раз, что если б не обстоятельства то став режиссером Ваня обязательно бы снял артхаусный фильм, который состоял бы только из сцен про людей, подкуривающих сигареты.

Пока что он главный актер в своем собственном фильме. В короткометражке «Рудбой курит». Показ эксклюзивный, только для одного человека. (Хотя если предложат включить в список Фьючер Шортс, Рудбой и согласиться-то может).

Он перехватывает сигарету указательным и средним пальцем, чтоб не затягиваться как гопник на поребрике. Медленно отводит ото рта и сквозь сжатые зубы выпускает дым четкой струйкой. Он бы еще колечки попускал, но это будет, во-первых слишком по-позерски, а во-вторых, с сигаретного дыма плотных четких колечек не получается. Сигары нужны. Тяжелые и вкусные. Гаванские желательно.

Все равно хватает, чтоб на каждый его выдох Фаллен неотрывно за его губами следил и смущенно облизывался, соскакивая взглядом то на пальцы лениво и расслабленно держащие сигарету, то на ногу ванькину, которой он медленный ритм лаунжа отбивал.

С каждой затяжкой Рудбоя все больше дергает где-то внутри. Сейчас подойдет? А может вот теперь? Или вот после этой?

Ванечка сидит уже очень напряженный, хотя и старающийся скрыть это. Локтями в стол упирается, одной рукой трубочкой в стакане, типа, играет, другой себя за длинные темные прядки дергает. Нервничает, глазки отводит, на друзей своих окончательно забил.

Ваня тоже его хочет за волосы подергать. Прямо, вот так, взять всей ладонью, сжать на затылке и потянуть. Можно к себе. Чтоб дым в чужие губы выдохнуть, целомудренно думает Рудбой. Можно от себя. Тут приличные мысли заканчиваются. Ничего хорошего, что можно было бы сделать с ванечкиной длинной шеей, светлой, с темными точками родинок, Ваня придумать не может. Хороший вопрос, позволят ли, или уговаривать придется.

Ванечка немигающим взглядом смотрит в глаза Рудбою, словно мысли его читает. А потом прячет лицо в ладонях и отворачивается, так что оказывается совсем в тени. Ванька тушит сигарету с особой злостью, вминает в грязное стекло, крошит, оставляя на подушечках пальцев табак и следы пепла.

Он тоже отворачивается. Хотя и не знает, это сейчас был прямой отказ или что вообще? Ванечка сдался и выключил внутреннюю ебаназию? Рудбой его завел так что, тот аж смотреть на него спокойно не может? Слишком много хуйни лезет в голову, когда она не занята ничем продуктивным. Подвешенное состояние, вот что Рудбоя фрустрирует до состояния торможения шестеренок в мозгу.

Перед глазами пачка, лежащая на стойке. Минздрав – ужасные люди, по мнению Вани. Такими херовыми картинками и надписями портить по-настоящему крутые дизайны пачек - это еще уметь надо. Сигареты – это ж не вредная жратва, им ярких упаковок не требуется. Рудбой очень любит подмечать даже у тех марок, которые сам не курит, лаконичные, изящные дизайны – всегда ненавязчивые, до абсурдного стильные. Если Окси когда-нибудь выгонит его из бэк-мс, Ванька уже знает, чем займется. Уедет в Европу и будет выпускать сигареты, в охуенно-эксклюзивных пачках. И вместо предупреждений там будут нуу.. эдвайсы. Рекомендации к употреблению, так сказать. Пачка «для дедлайна по учебе», «для курения на подоконнике с мыслями о НЕМ», «для непредвиденного пиздеца на работе», «для ленивого лежания в шезлонге на пляже с холодным пивком», «для призыва автобуса», «для раннего утра на пьянке, когда оставшиеся в живых встречают рассвет». И так далее, поводов напридумывать несложно. Идея бесценная, Рудбой ее уже давно запатентовать хочет.

И там точно должна быть пачка «для попыток склеить своего тезку из Антихайпа, потому что он охуительный и хочется посмотреть на то, как он курит после секса». Рудбой уверен, что Ванечка курит после секса.

Рядом шумно вздыхают и неловко толкают его локтем в бок. Рудбой уже догадывается, и не удивляется виду Фаллена возле себя. Тот смотрит прямо перед собой, сквозь завесу темных волос видно алеющие щеки и красное ухо. И как Фаллен украдкой посматривает, и так же украдкой пытается ответный взгляд поймать. Рудбою нечего скрывать – он смотрит, жадно и настойчиво, если Ванечка не соберется и не откроет рот в ближайшее время, то он может его просто молча утащить отсюда в первый попавшийся темный уединенный уголок.

– Хера ты меня разглядывал, рэпер-Охра? – с пол-оборота заводится Фаллен, видимо решивший, что наглый наезд ему поможет. – Хочешь предложить в одну ладошку кончить?

Рудбою смешно, но он прячет ухмылку, подкуривая следующую сигарету. Ванечка такой милый, когда агрессивный. И такой завораживающий в своем бесстрашном ебанизме.

– Я – Рудбой, не Охра, – уточняет он и Фаллен нетерпеливо кивает, – а если я предложу, ты согласишься?

– Смотря как попросишь, ну там вежливо или…

– Будет достаточно вежливо засунуть тебе руку в штаны и очень вежливо попросить «кончи для меня Ванечка. Пожалуйста».

Фаллен теперь всем лицом полыхает и смотрит, приоткрыв рот, без прежнего смущения. Ему явно нравится то, что Рудбой выдал. Он тащиться, сука, просто неприлично, когда с ним так разговаривают. Его можно хоть сейчас к себе прижать и он только доверчивее прижмется в ответ. Все это Рудбой понимает просто, как по щелчку, считывая с Фаллена, что вот теперь они точно на одной волне.

– Как ты интересно сложные задачки решаешь, – Ванечка улыбается и тянет сигарету из ванькиной пачки. И зажигалку его тоже берет, не обращая внимания на слоган.

Ваня старается не рассматривать, как он курит, поспешно и коротко затягиваясь. Насмотрится еще.

– Тоже мне сложная задачка, – фыркает он, – не бином Ньютона ж, блядь.

Фаллен придвигается к нему близко-близко, в самое лицо заглядывает, и еще, и рукой в ванино бедро упирается.

– Ты только что сравнил дрочку с формулой неотрицательных переменных? Окей, Рудбой, как минимум нам с тобой не будет скучно.

Серьезно? Во-первых, Фаллен знает о неотрицательных переменных, само по себе нихуевое достижение, во-вторых Ване срочно нужно его убедить, что во время дрочки, в любом случае скучать - не вариант. Совсем. Рудбой об этом готов поклясться всеми своими арт-идеями, неоновыми лампочками и зажигалками.

Многими часами позже, прячась в темноте на лестничном пролете, около чердака Ваня Рудбой первый раз из множества целует Ваню Светло. Своими сигаретно-горькими губами его кальянно-сладкие. Они уже пьяные, они уже очень веселые, они совсем нереально живые.

Все остальное - это условности, недолговечный дым вокруг и шум за стеной.

как бы говорит нам Охра

Очень хорошо в голове эта идея у меня наложилась на бдсм-хэдканоны. Вани решают это дело провернуть во время стрима, но Рудбой в постели громкий и несдержанный, и сорваться на глазах около сотни зрителей - ну такое.
Поэтому для начала надо навык этого каменного лица отточить. С наказаниями за бурные и не очень реакции.

- Так, я могу сделать все сам, но не хочу. Так что давай, - Светло притирается пахом через джинсы, у Рудбоя ожидаемо каменно стоит: подростки. Чтобы сказать следующее, приходится понизить голос и придвинуться к самому уху, потому что даже самому немного неловко, - теперь член погладь, нежно, мне так нравится, - и уже погромче, - пойдём в спальню.
...Осмысленности во взгляде напротив нет и близко, но Светло не страшно: секс - это не так уж и сложно, он сможет... сделать им обоим хорошо. Все другие варианты отпадают, хочется, чтобы его взял именно Ваня, такой по-юношески влюблённый и немного неловкий. Хочется отдаться ему целиком, показать, как бывает, чтобы он запомнил, чтобы смотрел своими невозможными голубыми глазами и улыбался счастливо.
Раздеваются самостоятельно, даже без команды Светло, и, целуясь, быстро укладываются на наскоро расстеленную постель. Перед этим смазку Светло нашаривает в комоде почти вслепую, кидает рядом с подушками. Он ложится на спину, Ваню за собой тянет. Тот смотрит мутным жадным взглядом, но ничего не делает, видно: боится.
- Ты же такой дерзкий был, Ваня, м? Вот, бери и на пальцы выдавливай, немного, - пока можно красивое стройное тело погладить.
Когда пальцы Вани смазаны, Светло ноги раздвигает широко, берет его за запястье нежно и не спеша тянет его руку к своему входу. Заставляет погладить невесомо и почти стонет от того, как поначалу дёрнулись, а потом стали ласкать его сами чужие пальцы.
Светло нравится командовать, немножко смущать и заводить Ваню (и самого себя, по-честному, тоже) откровенными разговорами, но он делает это совсем не из желания чувствовать превосходство. Просто знает, что в постели проще расслабиться, когда ты активен и что-то делаешь: меньше времени на загоны, больше контроля над ситуацией. По первому разу скованно лежать на спинке совсем неловко и страшно.
Ваня и правда отмирает: гладит не только дырку, иногда поднимается пальцами выше, к яйцам, массирует их аккуратно, спускается обратно. Свободной рукой он дрочит себе, но Светло его прерывает: берет член сам, приставляет головку к своему входу, проводит по смазанной промежности до яиц, притирается ближе своим пахом и ведёт обратно. Ваню начинает мелко трясти, он непроизвольно толкается вперёд, получается - в местечко рядом с анусом.
- Я же сейчас спущу, - почти жалобно.
- Спускай, мы не торопимся, - Светло проводит по стволу ещё раз, второй, слышит стон, и горячая сперма заливает его пальцы и промежность.
Ваня заваливается на него, и, кажется, время прерваться на ласки, о которых Светло мечтал уже очень и очень долго. Он переворачивает их обоих, наспех вытирается краем простыни (ну, чем пришлось) и целует ничего не соображающего Ваню в губы, медленно и долго. Тот не отвечает сначала, просто приоткрывает рот и пропускает чужой язык, дышит все ещё тяжело. Сердце бьется так сильно, что Светло чувствует его, прижимаясь к ваниной груди своей. Он переходит поцелуями с губ на подбородок с редкой ещё щетиной, на линию челюсти, красивую шею. То, что хотелось сделать с самого первого дня ваниных подкатов, то, что отвлекало от разговоров и собственных мыслей. Светло ещё пару минут исследует ванино тело губами, проходится языком по соскам, гладит живот и руки, поднимается снова и целует местечко рядом с ухом, зарываясь руками во влажные светлые пряди. Ваня постепенно приходит в себя, отвечает на поцелуи, прижимает к себе ближе, опускает руки на задницу .
- Можешь шлепать, кстати, если есть желание, - Светло легко улыбается, и Ваня улыбается ему в ответ, но не шлепает, а поглаживает и сжимает. Светло двигает бёдрами, толкается стояком Ване в низ живота, довольно тянет:
- Нежный, охуенный, Ваня, трахни меня, Ваня...
Светло чувствует, как дёргается наливающийся ванин член. Сам Ваня краснеет и прячется от взгляда у Светло в волосах, шепчет тихо-тихо:
- Я... я очень хочу.
- Тогда давай.
Приходится перевернуться обратно, взять смазку - снова, начать растягивать, уже немного торопливо: обоим не терпится.
Пальцы внутри Ваня сгибает без подсказок, и простату нащупывает тоже, не сразу, но нежными движениями, кайф.
- Мм, Ваня...
- Больно?
- Ещё раз, делай так ещё раз, - Светло двигается бёдрами навстречу, перехватывает Ванину руку и не даёт пальцы вытащить, насаживается глубже.
- Гондоны... на столе за тобой, - говорить, не прерываясь на вздохи, не выходит.
- А можно мы без...? - Ваня тормозит.
- Нет. Откуда я знаю, может, ты с половиной класса уже переебался, - Светло улыбается. А Ваня вдруг смотрит серьёзно и совсем немного обиженно:
- Ты первый.
Светло знал. Конечно, Светло знал. Но, озвученное с такой готовностью, это затапливает нежностью и заставляет резко притянуть Ваню к себе, чтобы целовать долго, пытаясь выразить эти эмоции без слов. У него такого не было никогда.
- А резинку все равно возьми. Не люблю, когда в меня кончают.
Немного неловко все-таки получается: Ваня боится, что делает больно, в следующую секунду двигается слишком резко, а Светло старается не шипеть, поэтому просто кусает губу и сводит брови.
- Все нормально, двигайся дальше.
- Ты же...
- Двигайся!
Ваня все равно кончает первым, Светло за ним чуть-чуть не успевает, чувствует на члене чужую ладонь, которая быстро додрачивает и выкидывает в отрубающий реальность оргазм. Сквозь вакуум он еле улавливает, что живот аккуратно целуют, собирая капли языком.
А дальше из важного только чужие губы, возможность обнять крепко-крепко и удивляться количеству затопившей нежности там, где все начиналось с дурацких подкатов и еле сдерживаемого желания соблазнить покрасивей.