Уже говорил, что сам разгонял школьную аушку у себя в голове с взрослым светло и бляяяяя как оно вкатило. теперь не хочу свою версию писать, лучше вряд ли сделаю.

Если бы Ваня вслух озвучил, что он хотя бы пытался сопротивляться — он бы сам себе дал по ебалу за наглую ложь.
Сомневался? Да, пару недель. Думал ли о морали и педагогичности? Промелькнула такая мысль, разочек, наверное.
Сопротивлялся? Просто не придвигался ближе, хотя хотелось, ох, как хотелось.

Евстигнеев склоняется над его плечом, так близко, что даже через рубашку призрачно ощущается тепло чужого тела, и хочется не пояснять в десятый раз буквально вчера пройденное, а протянуть руку, обхватить за талию, усадить на колени, поймать губами нервно колотящуюся венку на шее… Да блядь, почему он вообще должен страдать, раз к нему так активно (неумело, но так напористо, что не поддаваться — преступление) клеятся?
Нависания эти, когда Ваня в глаза смотрит, прямо в глаза, отвечая на уроке, какое-то нереально чувственное «ну Ивааан Иванович, ну не тройку, ну пожалуйста!», когда он губы облизывает, сидя на парте, скрестив свои длинные ноги.

— Так, бл… ладно, всё на сегодня, — Ваня нервно захлопывает чужую тетрадь. — Завтра ещё подойдёшь, и советую прекратить считать ворон хотя бы на моих занятиях.
Откидывается в кресле, но Евстигнеев не отодвигается. Смотрит опять прямо в глаза, сволочь, на какой-то опасной грани между «достаточно близко» и «невыносимо близко». Так, что можно пересчитать веснушки на Ванином длинном носу.
— Иначе тройку влеплю и даже не устыжусь.
— А я не смогу завтра, — Ваня тянется за своей тетрадкой, исчёрканной красной ручкой, и будто бы случайно проводит пальцами по чужой кисти.
— Я завтра к друзьям пойду.

Похуй, по-хорошему, ему надо — он пусть и бегает. Хвостиком. Флиртует неумело, но напористо. Остаётся после занятий, когда пояснения превращаются в долгие разговоры обо всём на свете — от западного рэпа до лайн-апа прошлогоднего «Нашествия», когда Ваня с огоньком в глазах говорит о режиссёрском, поэтому тройку ему никак нельзя. Когда показывает свои фотографии — не очень умелые, но с каким-то неуловимым налётом чувства стиля, которое только бы развить нормально. Когда Светло отвечает, что фотография ему, в общем-то, до пизды, а вот в редкие свободные вечера писать забавные песенки и никуда не скидывать, потому что кому это надо, кроме него — пожалуйста. Когда оба спохватываются, только когда солнце перестаёт расписывать золотом класс и скрывается за зданиями, и тогда они идут до перекрёстка, чтобы повернуть потом каждый в свою сторону, туша сигареты.

По-плохому… По-плохому Ваня поступает прямо сейчас. Перехватывает чужое костлявое запястье — вроде бы уже видно, что мальчик вырос, но руки у него тощие, ноги — почти непропорционально длинные, а на щеках россыпь веснушек вместе с редкими прыщами, и замирает на какие-то мгновения.
Тихо. В школе-то, наверное, остались только они да охранник внизу — на улице апрель плавно перетекает в май, и началка наравне с выпускными классами не задерживаются ни на миг, вываливаясь на улицу после занятий, гулять, не желая больше париться об оценках.
Тикают настенные часы, а под пальцами колотится чужой пульс — бешено, напоминает дышать.

— Какой ты нахал, а, — и голос предательски срывается на этом «а», потому что хо-чет-ся до дрожи, как будто ему не чуть-чуть за двадцать, а как Ваньке примерно, и самая красивая девочка класса согласилась идти с ним на выпускной.

Время с ума сходит, или это сам Ваня проебал последние остатки адекватного восприятия реальности, но он серьёзно не может понять, в какой момент чужие руки оказались у него на затылке и плече — неудобно, и Ваньке тоже, сто процентов, но как же насрать на это сейчас.
Если был ещё шанс как-то соскочить, то сейчас и он растворяется — чужие губы пахнут жвачкой, поцелуй неумелый, зубы сталкиваются, Ванька то и дело сбивается, прикусывает, оставляет влажные следы, кажется, даже на щеках, но сука-сука-сука, руки бы хотя бы при себе держать, а не царапать ногтями чужую поясницу, задрав футболку. Не выходит, конечно.

Ваня думает о том, что Евстигнеев целоваться толком не умеет — а значит, и не спал ещё ни с кем, так, только строит из себя крутого парня. Да и не видел Светло его ни с кем, а по школе слухи разносятся с будь здоров какой скоростью. Думает — и стонет прямо в поцелуй, потому что это уже слишком, это всё — слишком, ебучий Ваня, ебучие мысли о том, чтобы стянуть с него джинсы и отсосать прямо здесь, чтобы того ноги не держали совсем, сбить эту юношескую спесь, подмять под себя…
Отрывается наконец от чужого рта. И улыбки сдержать не может — Ванька дышит так, будто только что пробежал кросс, а не сосался с преподом, и рука, та самая, сжимающая плечо, дрожит.
— Вещи собирай давай, — это должно было звучать уверенно, чтобы потом красивым жестом схватить Ваньку за руку и утянуть из класса, но звучит задушенно, почти жалко — кислорода не хватает. Ничего не хватает, реальность помахала рукой.
И об эту задушенность Ванька ломается. Брови хмурит, уголки рта ползут вниз — блядь, да какой же он дурак всё-таки.
— Или ты хочешь отдавить себе весь зад о парту? У меня дома есть кровать.

Курить хочется невыносимо — пачка сигарет давит в кармане брюк, и требуется вся выдержка (которой, как выяснилось, нет нихуя), чтобы не вытащить её прямо сейчас и не затянуться крепко прямо в классе. Попытаться успокоиться, когда Ваньку почти подбрасывает и он начинает торопливо засовывать книжки в сумку, поглядывая неверяще из-под светлой чёлки, глаза у него блестят, а на лице всё написано. Подкатывать к преподам мы, значит, можем, а как только действовать надо — сразу хвост поджимаем? Ну-ну.

Не то, чтобы Ваня был охуенно спокоен. Не то, чтобы у него сердце не билось часто-часто, и не хотелось одновременно на себя самого наорать и скорее, скорее уже до дома добежать, разложить это недоразумение на кровати и не вылезать оттуда, пока мир не закончится.

И ничерта это всё не похоже на фантазии — они вываливаются из школы молча, закуривают почти синхронно — тоже молча, а в мыслях-то чуть ли не романтическая мелодрама разворачивалась по ночам, как они бы пошли домой, и целовались бы на пороге, и, не включив света даже, добрались бы вслепую до спальни. И Ванька бы лежал на кровати, красивый такой, и можно было бы поцеловать его в живот, в ключицу, в шею, или в обратном порядке. Гладить, прикусывать, доводить, отсосать хотя бы для начала, чтобы за пряди больно хватал и задыхался.
А они добегают до квартиры, Гриша кидается в ноги и мяукает — никакой страсти, только Ванька, позабыв весь свой страх, тянет к нему руки, садится на корточки и гладит, и говорит какие-то глупости — котик красивый, котик славный, мягонькие щёчки (это правда, но).

А Ваня деловито включает свет, вешает сумку на крючок. Оттирает в ванной руки остервенело, отвлекаясь. И надо бы приготовить кофе. Или чай. Или совсем уже всё проебать, предложить пивка, всё равно Евстигнеев наверняка со своими братанами бухает только так.
Полотенце для рук — синее, горячую воду включать осторожно.

— Душ прими, а я пока… блядь. Пиво будешь?
— Буду. Иван Иванович, — ехидствует, ну какая же сука.

И скрывается за дверью, даже чистую футболку не попросив, но Ваня её всё равно достаёт из шкафа. Типа гостеприимно, но так хочется увидеть его в своей одежде, обозначить своё, потому что это так дохуя символично — носить одежду тех, с кем…

Бутылка пива тёмная, запотевшая и приятно холодит руки — Ваня не удерживается, прижимает её ко лбу, как будто у него температура. Хотя и вся ситуация больше похожа на температурный бред, настолько это всё нереальным кажется, несмотря на плеск воды в душе, вторую бутылку на столе и Гришу, который смотрит по-обычному насмешливо, но сейчас кажется, будто он пиздец осуждает. Заговорит сейчас, промяукает что-то вроде «совсем вы, Иван Иванович, охренели, школьников ебать», и, махнув рыжим хвостом, удалится презрительно.

Смешно, блять. И раз уже такой день, когда Иван Иванович проебал абсолютно всё, то и покурить можно не на балконе с пепельницей, а на кухне, стряхивая пепел в кружку с остатками утреннего кофе.

Ванька из ванной выходит взъерошенный, мокрые волосы смешно торчат, и, видимо, он собрался более-менее — не трясется больше, только смотрит остро, улыбается, мостится на стуле, подгибая под себя ногу. Как будто они — ебучая парочка, каждый день так на кухне сидят и шлют друг другу смски со списком покупок.
Ване под сердцем колет — завидует, что не фотограф, хоть и будущий. Такая атмосфера, что оставлять это всё только в голове неохота — на улице яркие, синие весенние сумерки, дым сизый от сигарет, на белой плите брызги от масла. И Ванька такой красивый, от него пахнет привычно, тем же шампунем, мылом, а не жвачкой, и дышать всё так же сложно.

— Назовёшь меня Иваном Ивановичем сейчас — уебу, — как будто это самое правильное, что можно сейчас сказать.
— Ваня.
— Ваня.

Они смеются одновременно, а потом Ваня, Светло который, снова придвигается, и они целуются опять — теперь не суматошно, медленно, многообещающе. «Футболку так и не отдал», думается отвлечённо — зато можно направлять. Просить полегче. Убрать язык, губами касаться, а не пытаться сожрать, за зубами следить. Охуенно, когда тебя слушаются — Ваньку трясёт снова, но он так сильно старается, хочется положить руку ему на ширинку джинс — стоит уже небось, ох эти школьники, но рано пока. Хочется растянуть момент на подольше, распробовать — вот они, вот в первый (почти) раз целуются нормально, а впереди ещё целый вечер, и в школу Ванька наверняка завтра не заявится, и обоим так похуй на это.

Ванька несмело кладёт руки на бёдра, водит ими выше-ниже, не решаясь ничего сделать. Боится. Всё ещё не верит. Самый удобный момент, чтобы перехватить их, направить выше, на поясницу, на рёбра.
— Давай, я не девчонка, смелее, — и после этого Ванька срывается, чужую футболку мнёт, по бокам проводит смело, жёстко, горячо, забирается ладонями под ткань, царапает слегка, и теперь можно помочь ему себя раздеть, потянуть на себя, встать. Дойти до спальни уже — так, как хотелось, оставив на кухне дымящиеся бычки и недопитое пиво.

— Спокойно, — Ваня просит-приказывает, толкает на кровать, целует снова, больше мимолётно касаясь чужих губ своими, чем полноценно. Теперь — шея. Венка та самая. И да, джинсы чужие натянуты уже до предела под ладонью, пуговица холодит — не отрезвляюще совсем, нет. Ванька бёдра вскидывает, забавно — контроль над собой оба проебали, но он всё же больше. Пьянит немного, когда Ваня думает, что он не один тут крышу потерял совсем.

Стягивают с себя футболки в две руки, и Ванька смешно путается в ткани, неуверенно — опять?! кладёт руки на Ванину задницу, грех не попросить сжать покрепче. Прочувствовать.
— Снимай давай, чего ждёшь? — и это сбивает все остатки чужой нервозности. Пальцы у Ваньки дрожат, но с пуговицей он справляется, стягивает одним плавным движением джинсы вместе с трусами, охуевает немного сам с себя, но он молодец. Красивый такой, со своими масляно блестящими глазами, дыханием дрожащим, румянцем на скулах…
— Хватит мяться уже, — Ваня хватает чужую руку, кладёт себе на член. — Дрочить-то ты умеешь.
Вот сейчас не кончить — проблема, пиздец, когда пальцы этот самый член обхватывают — мягко, неуверенно, но Ванька двигает рукой послушно, по всей длине, большим пальцем по головке проходится (бля-я-я-ядь), а потом ускоряет темп, смелеет…
— Сильнее, Вань, блядь, пожалуйста… — Ванька в джинсах всё ещё, но с этим разберутся потом, сейчас Светло утыкается лбом в чужое плечо и стонет уже в голос, потому что так охуенно, так жарко, капля пота по виску ползёт — деталь, которую замечаешь в общей картине и концентрируешься на ней, чтобы не сойти с ума. И Ваня дрочит ему сильнее, резко, как себе, наверное — ни о чём не думая, лишь бы до конца дойти уже.
— Блядь, Ваня, Ванечка, су-у-ука, блядь, — голос дрожит и срывается, и Ваня глухо воет в горячую шею под носом, так быстро кончить — почти стрёмно, но как можно держаться в такой ситуации?
И Ванька смотрит так влюблённо, с таким восторгом, что сил нет никаких. Ваня проходится по шее языком — не целует, просто облизывает, кусает, расстёгивает, наконец, чужие брюки. Опускается на колени — это потом можно валяться и пытаться восстановить дыхание, охуевать, прижиматься ближе, но сейчас не до того.
Под джинсами трусы серые, с какой-то надписью на резинке — ох, эта охота молодёжи до брендов, но похуй на трусы. Ванька отклоняется, совсем уже нагло отпихивает от себя, отбрасывает ногой все остатки одежды в угол, цепляется руками за затылок (так, как и хотелось, да-да-да), и дышит шумно, с присвистом, как же охуительно понимать, что сам, своими руками (и не только) доводишь так человека.

Ваня издевается откровенно — Ванька перед ним голый совсем, готовый абсолютно на всё, и сейчас самое время зацеловывать его так, как хотелось. Так, как хотелось, толкнуть на простыни, царапать зубами ключицы, ставить засосы на рёбрах, так, чтобы его аж подбрасывало, поцелуями обозначать блядскую дорожку от пупка до паха — волосы там мягкие, самое то в них носом зарыться.

У Ваньки стоит так, что невольно вопрос задаёшь — как же вытерпел это всё до сих пор. Член почти до пупка достаёт, красивый, не то, чтобы очень большой, конечно, самого охуенного размера, который можно в рот взять и не подавиться. Ваня любуется невольно — вены на нём набухшие, головка красная вся от прилившей крови, и на кончике крупная такая прозрачная капля — это будет недолго, вот абсолютно точно, но зачем париться о времени, ну.

Невольно в голову лезут мысли, что можно было бы сделать — но времени, хочется так верить, ещё дохуя, если Ванька не свалит с первыми рассветными лучами. Ваня член по всей длине облизывает, но тянуть не хочется — почти сразу за щеку заправляет. Об опыте знать никому не нужно, но его не проебёшь, и сейчас гордость берёт за свои скиллы — горло почти не сжимается, так, пара толчков ртом только нужна, а там уже как по маслу идёт. Заглатывает на всю длину, связки напрягает — стона почти не слышно, зато горло вибрирует, а это всегда выигрышная стратегия, когда не хочется время тянуть. Ванька опять не знает, куда руки девать — всхлипывает в голос, мнёт простыню, хватается за волосы, отпускает, снова хватается. И надолго его не хватает, конечно — едва ли пять минут прошло, как он кончает, выгибаясь в дугу, даже не пытаясь не орать в голос.
Сглатывать тоже привычно, но это сейчас так приятно, Ваня удержаться не может, облизывается, снова по члену языком и губами проводит и тыльной стороной руки по рту — чисто с моральной стороны вопроса вкусно, и от довольства собой просто распирает.

Молчат снова. Стемнело уже почти, на часах время детское — едва-едва до десяти не доходит, и Ваня очень надеется, что тёзка его мелкий успел родителям сообщение отбить. Или они просто привыкли, что сынок где-то вечно шляется. Смешно с этой мысли — никак гиперответственность за других не вытравишь, хотя ему-то что. Хотя бы сейчас.
Даже в голову не приходит, что Ванька сейчас имеет полное право натянуть брюки обратно и свалить домой, а не оставаться в чужой кровати и в ней же отрубиться.
— Ты живой? — Вопрос сам собой вырывается. И ответ даже слышать не хочется, всё равно его уже наперёд знаешь.
— Не особо, — Ванька всё не отдышится никак, хоть и отвечает осмысленно. — Я останусь, да?
Пауза-вдох-пауза.
— Оставайся.

Анон-дебютант... Всё, у меня слов нет. Ты сказал, что нихуя не умеешь? Всё ты умеешь. Прям вот всё, да.
Лови вместо тапка просьбу писать еще Пожалуйста-пожалуйста. И спасибо-спасибо
А еще ты только что к чертям спалил "Нашествие"-анона
Котик, спасибо! Так приятно, когда один из любимых авторов в тредике хвалит, ааа <3

Ох, это было прекрасно, анон, тысяча спасибо тебе
Тебе спасибо!

надеюсь писать тебе понравилось, потому что получилось збс, дай обниму
Понравилось с таким фидбэком я, на самом деле, пишу не впервые, но вы мотивируете делать это чаще)

Анон, спасибо тебе огромное! Это просто замечательно. Такие эмоции живые. Целую в лапки. Вдохновения тебе.


Анон-дебютант, у меня есть подозрение, что я тебя знаю и что это твоя далеко не первая нца)
Написано горячо. Спасибо
Польстил, спасибо Хотя нц я правда не писал.)

Въедается. Как горький сигаретный дым в Ваню разочарование въедается. Он свое внимание отвлекает на чашку в руке, на шум за распахнутым окном, на больно впивающуюся крошку в ступню. На что угодно, кроме человека напротив, сейчас надо смотреть. Иначе Ванечка не выдержит, сорвется как камушек с обрыва, скажет, что все неправильно и уже не нужно. Да и выгонит того-кто-напротив за дверь квартиры, за дверцу сердца.

Он глаза Рудбоя помнит совсем другими. Теплыми еще, оранжевым костром на пляже подсвеченными. Звездами на бархатном небе сверкающими. Без усталости этой в них сейчас болезненной. Без стылого ледка, пресыщенностью и заебанностью отдающего.

Ваня и тело Рудбоя помнит – чистое еще, без всех этих рисунков. Как будто Ванька сам себе неприятен. Как будто ему хочется закрасить себя, заделать дырки невидимые глазу. Или борьба с несовершенством это такая?
Перфекционизм. Ваня Рудбой был первым, кто это слово сказал Ване Светло. Годы, больше десятилетия назад, под сочными южными небесами Ванечка впервые узнал, что такое бывает.

«Или я делаю идеально, или не делаю вообще», - Рудбой уже тогда бывший Рудбоем, вроде и смеялся над слушавшим его с раскрытым ртом Светло. А вроде и на самом деле верил в эту свою ебаную идею.

Охра не пишет треков, это все знают. Рудбой ничего не делает, если не получается идеально, это то, о чем догадываются не все.

В льдистых глазах все так же нет ни костров, ни звезд. Как будто так много лет назад кто-то другой столкнулся с Ванечкой в летнем лагере. Как будто есть еще какой-то Рудбой, показавший Ване. Какое же оно все бывает, когда ты взрослый. Как все меняется и тонет, впитывается и оживает, песку прибрежному под волной подобное.
Ваня помнит. Он и забыть-то никогда не пытался. Все думал, что само однажды уйдет той самой волной сквозь пальцы. Высохнет, следы от соли на песке оставляя.

Нихуя за годы не забылось. Рудбой внешне взрослый, внутренне нервный и дерганный, колючий. Морщинки в уголках глаз, щетина дурацкая, неопрятная, красные венки у крыльев носа – бухает что ли, много. Руки его с рельефными венами, пальцы видно, какие мозолистые. Да и не тонкий-звонкий мальчик он больше. Не гоняют его в букинмашине по спортзалам видимо, мягкое пузцо даже сквозь майку проглядывается.

Хотя рот по этому поводу держать зарытым стоит. Не хочет Ванечка про свою уебансукю бородку, растрепанные патлы и обкусанные ногти в ответ услышать. По-хорошему он и голоса-то Рудбоя слышать не хочет. Того приятного, еще ломающегося тембра, подросткового, больше все равно нет. А хриплый, с саркастичными смешками – Ване по ушам - как мелом по школьной доске.

В нем, как в Омуте Памяти, все хранится, оказывается. И смех Рудбоя, и голос его шептавший «Ванечка, ну хватит, же, нельзя же, нам вот так…» Между смешками и поцелуями. Между шелестом волны успокоившейся к вечеру и цикадами всю ночь не смолкающими.

Иван Евстигнеев, с подростковым снобизмом задиравший длинный нос под самые небеса, когда представлялся, тогда, и Ванька Рудбой, сутулящийся, глазки прячущий за понтовыми очками сейчас. Какие-то разные люди. Один как отражение другого, темный близнец, доппельгангер. Различить бы, где который. Ваня Светло наивно и простодушно верит, что он сам не такой. Хоть в других глазах напротив, но не такой. Не спросит он, «сильно изменился, нет»? От Рудбоя он ответа слышать не хочет.

«Что я блядь, нахрен, делаю»? – хочет Ваня у себя самого спросить. Он, вообще-то, на минуточку, взрослый человек, с твиттером, котом и девушкой, которая называет себя его девушкой. Не потому что он ее так же зовет, а потому что сама не против.

А Ваня против. Точнее напротив. Своего прошлого, своего не отболевшего. Своего «ну нахрена мне так все сложно».

Выгнать бы Рудбоя. Оставить в памяти белобрысого нескладного подростка с доброй улыбкой. Оставить еще ни хера не взрослого, который хотел таковым казаться. Пока курил сигареты свои дешевые. Пока смеялся над шутками старших ребят, пошлыми и глупыми. Пока целовал пьяного от счастья и сладкого южного винища Ванечку за дальним заброшенным корпусом лагеря. Как же, блядь, ноги у Ванечки тогда тряслись, пока из окна он вылезал, и в бархатных тенях прячась, бежал, бежал пока его руки, длинные и сильные, не поймали.

«Я потерял девственность под Green day» - много лет спустя Ванечка напишет. Не соврет ни разу. Под American Idiot и Wake me up when September ends он потерял свое детство. По правде, когда они за тем самым корпусом жадно дышали одним воздухом на двоих и терлись несмело, не зная, что делать, тихо было вокруг. Ване сказать шепотом было страшно, не то, что стонать или просить. Его на один всхлип жалкий хватило, прежде чем руки Рудбоя показали ему, что значит быть взрослым.

А вот на дискотеке в день заезда их потока, когда после всей уебанской и трэшовой попсы середины нулевых панк-рок вжарил, вот тогда можно сказать что детство закончилось.

Рудбой, назначенный диджеем, только потому, что у него с десяток болванок с музычкой модной был, и потому что он еле фурычащий ноутбук к колонкам от музыкального центра подключил. И Ванечка, которому как озарение свыше пришло, что не попсой единой музыка бывает. Как по струнам его души наконец-то правильно медиатором провели. Как потом на пляже у костра какой-то Славик надрывно гундосил «Все идет по планууууууу» под расстроенную гитару. Всегда есть Славик, которого хлебом не корми, дай ГрОб погундосить.

Для Вань в то лето все закончилось. Ушло безвозвратно беззаботное. И все же началось. Такое от чего и в жизни не отказаться. Нужное, верное. Сладкое. Разговоры эти, под небом высоким и звёздным, пока они на пляж сбегали по ночам. Вино, сладкое и приторное, после которого только в голове нудно шумело, и пить больше хотелось. Бусы деревянные, теплые от того, что Рудбой их в кармане таскал, ссыпанные Ване в подставленную ладошку с молчаливым нежным признанием, которое так и невысказанным осталось. Кирпичная стенка корпуса, оставляющая пыльные красные следы на вещах, за которую они однажды забежали и не вернулись обратно прежними.

Чистое тело у одного, чистый разум у другого. Песни, а не треки. Музыка, а не работа. Глазами фотографировали друг друга и больше запоминали, чем сейчас, когда в памяти телефона фоток сотни, а когда и что было - с трудом вспоминается.

Ванечка под тем солнцем, распаляющим и медовым, как пластилин себя чувствовал, из которого, днем ранее они с малышней собачек и деревья лепили. Под небом ночным, высоким и сияющим глаза закрыть хотелось, дым губами несмело выдыхать, рук чужих в темноте трусливо касаясь.

«Не говори мне, я и так знаю все твои мысли», - пела вдалеке Гвен Стефани, и Ваня вторил ей. Слышать не хотелось, страшно и до нервного захватывающе было, когда Рудбой ему шептал «Ты охуительный, такой невероятный, Ванечка», пока они имитировали подростково-романтичный медлячок за танцплощадкой, прячась от вожатых, шляющихся в поисках таких вот, как они, парочек. О чем Ванька думал, Ваня никогда бы не смог сказать. Пока смотрел снизу вверх на старшего подростка, такого… смешного, но уверенного, серьезного, но дурного. Знающего о Ване так много и так мало.

«О чем ты думал, Ваня, когда смотрел на меня? О чем ты думал, когда не пришел меня провожать?», - вот что Светло хотел спросить много лет подряд после. Перед тем как сообщить что дрочил на того, летнего Рудбоя, до конца старшей школы.

Взрослый, помятый Иван Евстигнеев напротив него. На тесной кухне, в квартире, где Ваня обитает в кои-то веки один. Наедине с потолком, стенами и многоэтажками за окном. В которой ничего не напоминает о том лете, дискотеках, вине, сигаретах, бусах и пении цикад. Где нет места мыслям о поцелуях, сладких от алкоголя, и соленых от морской воды. Тут нет шкафов, в которые можно спрятать сожаление, что тогда адресов друг другу не оставили. У Ванечки в каком-то блокнотике записан был номер аськи, на который он смотрел потом еще полгода, не имея собственно аськи или даже стабильного инета дома. А потом и блокнотик проебал.

В ваниной квартире нет места той музыке, ни Green Day, ни тухлым звездочкам из Фабрики, которые сейчас уже забылись, ни задолбавшей всех вокруг Газолине, ни Гвен Стефани, и даже ни той загадочной песне, из неразборчивых слов которой, все знали только строчку «помоги надеть бикини», чтобы это ни значило. Разве что Каста в этой квартире бывает, но Каста и, например, Многоточие это слишком абстрактное воспоминание о каком-то моменте. Тогда эти ребята были везде, их слушали все, их привязать к чему-то не получится. Если только не к анкетам в тетрадках, которыми обменивались девчонки, и которые по-тихому любили и пацаны. Ваня сам таким был, отвечал про любимые цвета, еду, хер знает что, вписывал «Про Макса» и «Ревность» в любимые песни под чьей-то «Юго-восточной Европой» и смущенно ставил «В.» в секретном конвертике с вопросом про любовь.

Время сжигает все эти тетради и конвертики, рассыпает в пепел чернила на листах. Ваня смотрит на Ваню и не понимает. Куда делся тот, кто еще вчера был в его памяти? Как случилось, что приглашал Ванечка в личке в твиттере одного человека, а пришел другой. На десятилетие старше, и на тысячи километров дальше. Скрытый теперь под чернилами или растерянный где-то в жизни на дороге.

Ванечка на баттле думал, что ошибся. Выглядывал из-за плеча Славы и шептал себе «да ну бред же, да ну нихуя не он – не похож даже!» Оказалось все верно - и не он, и не похож. Да только вот другого Вани Рудбоя, удивительного и очаровательного тогда, и резко-грубого сейчас – не существовало.

А оставалось, значит, одно. Пьяно ему в лицо рассмеяться (какое пьяно, после пары-то глотков), за руку взять, в спальню увести. Свет погасить и попросить не пиздеть слишком много пока они… Представить что не кровать под спиной, а темный черноморский песок. Не потолок, а россыпь звезд, как капели краски с кисточки сбрызнутые. Не Питер осенний за окном, а лагерь в окресностях Сочи. И что завтра они не расстанутся, с кислым сожалением и ощущением что все проебали, а…

Полгода спустя по заветам лысых карликовых евреев Ванечка «изучает феномен». Натыкается на… людей уверенных, что они с Рудбоем подходят друг другу как соседние кусочки паззла. Читает очередное «…идеальны будут, потому что…» перед очередным списком «почему».

И тяжело становится, и сердце останавливается, и воздух заканчивается. А потом Ваня вспоминает, что все это неправда и просто фантазии тех, кто ничего о них не знает. И как-то легче, сердце – отдышалось и дальше пошло, дышать можно свободно и спокойно.

Только больно и глаза слезятся почему-то.