королевна, кабриолет,каблуки,кастет, кимоно
стрим, стекло, солод, слезы, сочельник
винтовка, валет, ваниль, ванна, воздух

Первые две вещи, которые Рудбой понимает, открыв глаза - это то, что его с обоих сторон облапили тёплые конечности, и что по нему кто-то нахально топчется.

Муха.

Наглый, откормленный, усатый и полосатый Муха, к которому Рудбой проникается невольным уважением: не стал вопить, драть обои, просто пакостить, чтобы привлечь к себе внимание, а сразу перешёл в решительное наступление. Наступление всеми четырьмя лапками на его живот, грудь и опасно подбираясь к шее.
Хотя, возможно, выводы ошибочны и Муха не хочет жрать, а просто обозначает своё отношение к относительно новой роже в их уютном гнёздышке.

Рудбой, еле дыша, выпутывается, отпихивает с себя кота, стараясь никого не разбудить - маловероятно, они вчера хорошенько накурились, да и Паша с Ваней, по их же словам, спят крепко, но ему всё равно… страшно. Страшно и зыбко. В квартире такая тишина, и, судя по виду за окном, светать-то едва начало, часа четыре утра, максимум. Не хочется это ломать.
Паша всё равно как-то резко всхрапывает, шевелится, но, вроде, не просыпается.
Хорошо.

Муха внимательно смотрит своими зелеными глазищами-прожекторами, выжидающе, надменно, мол, ну, давай, раб-человек, удиви меня.
Рудбой усмехается, плетётся на кухню. Надеется найти котов корм без потерь для себя, кота, посуды и предутренней тишины.

Кошачий корм находится в шкафчике под кухонным столом, и Муха действительно идёт жрать - Рудбой надеется, что заработал хотя бы немного очков одобрения. Он любит котов, когда коты любят его в ответ - ещё больше.
На самом столе находится пепельница с несколькими окурками от Ваниных самокруток - Пашка рассказывал, никак не может бросить, так перешёл на них, а не на покупные сигареты, хрен знает чего в них напихано. Меньшее зло. Решает, что на кухне, наверное, можно курить - пытается принюхаться, но сам себе обоняние посадил курением, так что.
Осторожно достаёт из куртки сигареты, закрывает дверь, открывает форточку - Муха даже не дёргается, только ухом поводит на эти суетные, бессмысленные человеческие действия - точно привык.

Кухни почему-то имеют свойство располагать к философским размышлениям - от вчерашней травки в голове пусто, как с похмелья, только без желания проблеваться и не вставать примерно ближайшую сотню лет. Так, что становится легко и просто анализировать собственные обрывочные мысли, тупо глядя то на сигарету, то на жёлтые фонари за окном.

Рудбою кажется, что он своими нелепыми движениями увеличивает энтропию вселенной, приближает тепловую смерть, нарушает тончайшие балансы, созданные в этой квартире. Пашку он знал давно, с Ваней только-только наладил отношения, близкие к тонкой грани дружеских и по-настоящему дружеских: поначалу они самозабвенно срались, сначала от настоящей злости, вкусного раздражения, которое бывает только когда, когда находишь годного оппонента в споре - который, как будто нарочно, на все твои мнения имеет радикально противоположные. Потом это превратилось в принцип, ровно до того момента, как Пашка не психанул, не вылетел из комнаты - ничего страшного, он таким был всегда, нарочитым немного, актёрствовал, выёбывался, прямо сказать - и не попросил разобраться без его участия, чтобы всё это оказалось чем-то привычным и даже родным.

Рудбой всё чаще появлялся в их квартире - каждый раз отсчитывая лишнюю секунду, прежде чем переступить порог. Вот они, пара, настоящая - совместные покупки на сайте Икеи, завтраки на двоих, забытые в кровати фантики от гандонов, всё это. И вот он, как бы друг семьи, что они только с Юркой и Пашей втроём не вытворяли, и вдвоём тоже, знали друг друга, как облупленных, но в то же время - нечто извне.

Пашка выходит из комнаты, когда Рудбой уже почти-почти натянул один кроссовок: взъерошенный, длинная чёлка торчит лохмами в разные стороны, сонный и зевающий. Такой уютный и домашний, тёплый, что сердце ухает куда-то вниз.
- Вань?
В прихожей - не полумрак даже, а на пару градаций светлее кромешной темноты, а у Рудбоя в душе снова что-то обрывается, ничего же страшного, ненормального нет в том, чтобы уйти домой раньше всех после спонтанного секса - втроём (!) - чтобы никому не было неловко? Чтобы хотя бы ему было неловко одному, а не в компании?
- Вано, ты куда собрался-то? - Пашка сонный, языком шевелит неохотно, но прорезаются у него какие-то беспокойные нотки. Или есть что-то страшное? Или Рудбой дурак, всё не так понял?
Так и стоит - глупо открыв рот, застыв на полусогнутых, на низком старте почти, с развязанными шнурками и в одном кроссовке. Как будто что-то из ряда вон происходит, как будто он не уходил так из десятков чужих квартир. Как будто.
- Я… типа, - всё, что он может из себя выдавить, - Домой. Наверное.
Паша вместо ответа закатывает глаза - Рудбой не видит, но чувствует, что Паша абсолютно точно закатил глаза. Это же Паша.
- Идиот, - Паша, судя по звуку, по тому, как движется его силуэт, подходит ближе, осторожно касается локтя - Рудбой почти вздрагивает, - Не заставляй меня снова тебя раздевать, иначе я за себя не отвечаю.
Уходит, отстраняется - с кухни слышен шум воды, наливающейся в стакан, стук, шорох.
Запоздало приходит в голову мысль - мог бы сказать, что кончились сигареты, хотел сбегать в ближайший ларёк и купить, чтобы с утра не умирать от никотиновой зависимости, но отмазка, если честно, детсадовского уровня: Рудбой послушно стаскивает этот несчастный одинокий кроссовок с ноги, вешает обратно куртку.
Очень хочется спать, в тепле, рядом с ними двумя, но он плетётся вслед за Пашкой, обратно на ту самую кухню, сцену всего ночного действия.

Он ожидает… чего-то. Нотаций, что все они взрослые люди, и спонтанный пьяный секс - не секс даже, потискали друг друга, Рудбой даже не помнит, кончил ли хоть кто-то - не самое страшное, что может произойти, не страшное вовсе, со всеми бывает и не повод панически съёбывать, заметая следы. Что Паша начнёт затирать про дружбу и гостеприимство, что обидится, скажет, что ему тут всегда рады, накормили бы и сварили кофе, возможно - отбашляли бы лишние триста рублей на такси, лишь бы не уезжал посреди ночи.
Пашка молчит, сверкает глазами из-под растрёпанной чёлки, отпивая воду из кружки - невольно думается, что коты похожи на хозяев, а хозяева на котов: Муха, пожрав, сыто устроился на подоконнике и точно так же сверлит его внимательным взглядом, обернув хвост вокруг лап. Невольно думается, как там Гриша, Григорий Иванович (и немного Павлович) по-домашнему, который, судя по всему, сейчас дрыхнет где-то в недрах квартиры - но Рудбой бы точно не выдержал двойное кошачье осуждение, с тем, что сейчас, он готов мириться.
У Паши влажные от воды губы, прикасающиеся невесомо к Рудбоевскому лбу, тёплая рука, ложащаяся на плечо; он не говорит ни слова, но Рудбой понимает.
- Спасибо, что покормил Муху.
Понимает, что сейчас уйдёт за ним в спальню, стянет (снова) штаны, ляжет рядом и останется. Возможно, надолго. Возможно, навсегда.
Он совершенно не против.

а Фаллен все это время еще и с пробкой, потому что Рудбоя у них немного клонит в бдсм, а Ванечка хорошая девочка