В одиночестве и ночью, и днем
Мы с тобой никогда не умрем.
Мокнут волосы под дождем.
Мы не умрем, не умрем вдвоем.*
«Альтернативная сцена», ага. Альтернативней некуда просто. Не, ну может, альтернативная – это в смысле альтернатива хорошей музыке? Тогда все сходится, конечно. Но он-то не за этой невнятной хуйней сюда ехал. Надежда на мощный слэм дохнет прямо на глазах, надежда отвлечься от проблем ее догоняет. А вот эта песня – она ж прям квинтэссенция творящегося пиздеца, даже про блядский дождь, который зарядил, походу, надолго, не забыли – будто и не уезжал из Питера, и эти несколько часов в поезде просто приснились. И про одиночество напомнили. Суки.
Вообще-то Ваня не был таким уж пессимистом. Разве что иногда, в периоды хандры – но у кого их не бывает? Но сейчас Ване было восемнадцать, он только недавно примерно понял, как хочет жить эту жизнь и чем намерен в ней заниматься, но пока совсем не понимал, как рассказать об этом близким. А еще он только что бросил универ, потому что экономика – это ну точно не для него (он на первой же лекции заснул, а она ведь была только вводной. На большинство остальных он предусмотрительно не ходил и ни о чем не жалел), но, к сожалению, сделал это раньше, чем придумал, как объяснить ситуацию родителям. Личная жизнь тоже дала трещину – да что уж там, грандиозный разлом, – уйдя к более перспективному варианту. Ладно, об этом он уже не очень и переживал, но какие-то отголоски обиды все-таки остались. В итоге, вконец заебавшись и основательно подзабыв, что такое сон и легкая голова, он поступил так, как привык за последние пару лет – побросал в рюкзак самое необходимое и в одиночку свалил из города. Путь его лежал в Тверскую область, в поселок с неожиданным названием Эммаус – спасибо «гуглу» за его мнимую эрудированность, кстати. Фестиваль «Нашествие» – почти три дня музыки (а русский рок он любит с детства. И мечту жить рядом с Рубинштейна, 13, однажды обязательно исполнит), солнца, слэма и свободы – что, как не это, поможет отделаться от хандры и привести мысли в порядок? А вот хрен тебе, Ваня Рудбой – держи-ка лучше свинцовые тучи, дождик и нудные завывания про одиночество. И ненависть ко всему сущему не забудь.
Потоптавшись в окрестностях «Альтернативной сцены» еще немного, но так и не дождавшись собственно альтернативы, он прошелся по территории, на которой все-таки рассчитывал провести два следующих дня, выкурил штук пять сигарет, раздобыл бутылку пива, улучшившую настроение, и вернулся туда же, откуда ушел. Альтернативы по-прежнему не было – ни в смысле других сцен, ни в смысле музыки.
Появись! Кто ты? Тебя нет.
В профиль назови имя – и давай!
По любви если – заходи,
После посидим вместе – и прощай!**
Да вы, блять, издеваетесь?! Ване страшно хочется взвыть, курить, еще одну бутылку пива и набить кому-нибудь морду – можно музыкантам, но лучше бы организаторам. Он бы с радостью отправился на поиски алкоголя и приключений прямо сейчас, но людей у сцены заметно прибавилось – народ наконец начал подтягиваться – и пробираться через эту толпу пока что нет никакого желания. Чтобы хоть как-то отвлечься, Ваня начинает разглядывать людей. Контингент подобрался разношерстный: тут и молодые неформалы с разноцветными волосами, дредами, ирокезами, пирсингом и татухами, и пенсионеры и предпенсионеры рок-движения в тематических футболках и банданах, которым, по-хорошему, у главной сцены бы находиться, и разновозрастные персонажи без особых опознавательных знаков, и натуральные фрики, которых хочется сфотографировать на память… Тут он встречается глазами с каким-то парнем – тот так же внимательно осматривает толпу, но взгляд у него не изучающий, как у Вани, а растерянный, ищущий. Похоже, кого-то потерял или сам потерялся. Ваня вот потерялся метафорически, а этот – буквально… Так, стоп. Бутылка была всего одна – так с чего его понесло в какую-то неадекватную хуйню? Или все дело в занудном музыкальном сопровождении? Да, однозначно пора выбираться на воздух. Напоследок он еще раз нашел взглядом того парня. Темноволосый, немного растрепанный, примерно на полголовы ниже него и, кажется, помладше, скорее худой, чем стройный, одет в непримечательную черную футболку и джинсы. А вот лицо… Оно было интересным – будто бы компиляция западных и восточных черт. Западного было больше, от востока же – немного раскосые глаза, скулы и что-то еще неуловимое… Про себя Ваня назвал внешность незнакомца залипательной. Не канонически красивой, но привлекательной – впрочем, когда ему нравились абсолютно идеальные лица? На них было скучно смотреть и совершенно не за что зацепиться.
Задумавшись, он слишком надолго задержал взгляд на странном парне. Настолько, что тот заметил это и посмотрел на Ваню в упор. Взгляд его за несколько секунд трансформировался из удивленного во враждебный, а следом – в насмешливый. Мимика у него была не такой подвижной, как у самого Рудбоя, зато одним выражением глаз он мог сказать многое. Против воли (против ли?) Ваня засмотрелся еще больше – тут-то взгляд незнакомца стал совсем издевательским. Язвительным таким. Саркастичным – если все эти слова вообще можно к описанию взгляда применить. Ваня, наконец, очнулся, тряхнул головой, глубоко вдохнул. Да что за день сегодня? Нет, ему не в новинку было засматриваться на людей – он вообще любил интересные лица и каждое вечно хотел запечатлеть для истории, пусть даже своей собственной. Да и на парней обращать внимание – тоже: собственная бисексуальность не стала для него когда-то сверхошеломляющим открытием и поводом для депрессии и самокопания. Рудбой был человеком с тем уровнем врожденной внутренней свободы, который позволял не париться из-за личных предпочтений, если они не мешали жить ему самому или его близким. Это – не мешало. Он просто предпочитал не распространяться на этот счет, осознавая, что не все поймут такое правильно. В его жизни случилась пара коротких историй с парнями, в которых дело дошло до петтинга, и еще одна – более серьезная, в которой Ваня понял, что быть снизу ему совсем не нравится, а еще больше не нравится, когда быть там его принуждают. Пришлось тряхнуть головой еще разок, чтобы в тысячный раз попытаться выбросить из нее неприятные воспоминания. Не помогло еще ни разу, но Ваня надежды не терял. Подняв глаза, он обнаружил, что незнакомец все еще смотрит на него – теперь уже с любопытством, но едва их взгляды снова встретились, на место любопытства пришло смущение, парень покраснел и поспешно отвернулся.
«Всё, на воздух!» - скомандовал внутренний голос, и Ваня, повинуясь ему, стал выбираться из толпы. Лицо странного парня все еще стояло перед глазами, словно он сфотографировал его собственной сетчаткой. Когда он последний раз так залипал на человеке, дело ничем хорошим не кончилось.
На сцене тем временем одна группа сменила другую, и в спину ему неслось:
Как тебе забыть эти чертовы глаза?
Ты знаешь все, что будет после, но не видел, что за.
Что так цепляет мотыльков в свете той звезды?
И вот того, кого уже выносят, – это ты.***
Как же сегодня все вовремя, блять.

*«Чебоза» - «Одиночество»
**«7Б» - «Появись»
***«Тантра» - «Звезда»

Оставив Славу получать удовольствие если не от музыки, то хотя бы от собственного бесоебства, Ваня довольно долго гуляет по территории. Там обнаруживаются на удивление доброжелательные омоновцы, относительно чистые туалеты, несколько точек продажи еды (выглядит вроде съедобно) и пива (а это уже радует). Временно прекратившийся дождь заряжает снова, и Ваня, представив, во что превратится земляное поле через несколько часов, от всей души жалеет, что не взял резиновые сапоги. А ведь мама, кажется, предлагала. Впрочем, что только мама не пыталась запихнуть в его рюкзак – от купальных плавок до шапки-ушанки. Забота, чтоб ее. Хотя тут люди в чем только не ходят – вот где еще увидишь хиппи, растаманов и панков, мирно распивающих пиво чуть ли не из одной бутылки и поющих что-то под гитару (уж не «Гражданскую оборону» ли? Точно, ее, родимую – Славу бы сюда, он бы подпел).
Люди всё прибывают – все на позитиве, некоторые приезжают целыми семьями, даже с маленькими детьми, у многих с собой флаги разных городов – Ваня замечает Петербург, Самару, Челябинск, Казань и даже Владивосток – соседи ж, хуле, почти земляки. Насвистывая «Владивосток 2000», он отправляется в обратный путь – может, там дошло до чего-то стоящего, да и Славу надо бы найти.
Вечер устал, тенью упал на меня,
Белой звездой вычертил вой из огня
И молвой бросился искать тебя.

Догорать не хотел, не хотел падать,
Уходить не умел, не умел плакать.
И забыть не успел, не успел вспомнить,
И простить не сумел, не сумел спорить. Не сумел…*
Эта группа Ване даже нравится. Не нравится ему сейчас другое: народа у сцены стало больше, и Славу среди них найти не так просто. Они, конечно, в любом случае позже встретятся в палаточном городке, но все-таки вдвоем в толпе как-то спокойнее. Или Ваня просто еще не привык к таким скоплениям людей, вот и нервничает.
Он бродит среди людей, вертя головой во все стороны, целую ебаную вечность. Славы нигде нет. Ну вот какого хрена сегодня все через жопу? Страшно даже представить, что дальше будет такими-то темпами.
Выдохшись, он останавливается и снова оглядывается, ощущая себя пятилетним ребенком, потерявшимся в большом магазине, – кто бы мог подумать, что детский страх вернется к нему вот так.
В довершение всего Ваня вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Ему всегда казалось, что это какое-то тупое клише, неудачный фразеологизм – ну как можно почувствовать взгляд? Но поди ж ты, этот он ощутил чуть ли не всей кожей. Источник взгляда Ваня вычислил быстро: высокий, длинноногий, белобрысый, светлокожий и голубоглазый, в шортах и белой футболке с дурацким принтом, оба уха проколоты, на руках несколько татуировок, подробнее отсюда не разглядеть, – типичная вполне внешность, на севере Родины таких, должно быть, на пятачок пучок, ну и мамкин бунтарь-неформал до кучи. И вот какого хрена он так пялится? Пристальное внимание к его скромной персоне Ваню всегда напрягало: обычно сразу за такими долгими изучающими взглядами следовало «Дай закурить. А мелочь есть? А если найду?», «Гражданин, предъявите документы», а то и что похуже. Он уже на всякий случай приготовился к самозащите – мало ли что у этого недонеформала на уме. Но тот вроде агрессивным не выглядел, да и смотрел хоть и пристально, но как-то… тепло, что ли. Прямо согревающе.
«Согревающий взгляд», отлично. Рубрика «Я у мамы графоман» объявляется открытой. Ваня мысленно поржал над собой и себе же пообещал никогда не становиться писателем, поэтом, журналистом и вообще автором хоть какого-нибудь текста, чтобы ненароком не умереть от стыда во цвете лет. Может, конечно, на него так недосып, пасмурная погода и слишком сопливые песни влияют, но лучше все-таки не рисковать.
Так, а что там за татухи-то? Ваня с интересом рассматривает руки незнакомца, но разглядеть толком ничего не может: на левом предплечье какая-то надпись, на плече – что-то круглое и оранжевое (апельсин, что ли?), на правом предплечье какие-то черно-белые фигурки, с такого расстояния совсем невыкупаемые, и еще одна надпись. Он возвращается к лицу парня – приятному, в общем-то, симпатичному даже. Только вместо тепла и заинтересованности на нем теперь отражается какой-то явно тяжелый мыслительный процесс – прямо покадрово, спасибо подвижной мимике, а взгляд направлен как будто внутрь – во внутренний мир типа, ага (нет, все-таки тексты писать Ване нельзя). Вдруг он резко встряхивает белобрысой головой и словно выныривает из омута грустных раздумий: голубые глаза снова начинают блестеть, губы растягиваются в улыбку – ну точно солнце из-за туч выглянуло. Продрогшему под моросящим холодным дождем Ване даже теплее становится и хочется немедленно улыбнуться в ответ. И еще – разглядеть татуировки. И просто поближе подойти. И дотронуться, чтобы…
Ох ты ж блин, откуда это все в голове? Ваня чувствует, как начинают гореть щеки, и резко отворачивается. Когда он, отдышавшись и немного приведя мысли в порядок, снова смотрит в ту же точку, незнакомца там уже нет. Оно и к лучшему: за свое подсознание Ваня не отвечает, а оно явно намерено преподнести ему не один сюрприз. Вот как «Альтернативная сцена» в очередной раз.
Foaie verde busuioc,
Hei, flacai!
Hai la mine, hai la joc,
Hei, flacai! **
– Вот ты где! Я ж думал, ты утонул, братка! – лапы у Славы, конечно, как у снежного человека, и орет он так, что в каком-то ухе теперь звенит, но Ваня все равно ему рад. Ему и незнакомой припанкованной барышне рядом, если точнее.
– Выплыл. Хуй знает, зачем, но выплыл. Здрасьте.
Панкушка отстраненно кивает на приветствие, Слава лыбится во все тридцать два и орет еще громче:
– Это Оля. Мы тут по делам отойдем, не теряй!
– Ла… – Ваня даже слово закончить не успевает, как Слава уносится в закат, утаскивая за собой стихийную подружку. – …дно.
И как он это делает? Славку, как и самого Ваню, красавцем назвать сложно, но девушек у него хватает – вот и эти три дня он явно не только в Ваниной компании проведет. Видно, обаяние и уверенность все-таки решают. Так-то обаяния и у него хватает, зато уверенности ни на грош. По крайней мере, когда дело доходит до знакомств. Вот поэтому Ваня был один все почти семнадцать лет жизни и эти три дня тоже будет. Да и похуй, в самом-то деле. Не привыкать. Музыку зато спокойно послушает.
До поры до времени даже получается: группы сменяют друг друга, одни нравятся больше, другие не нравятся совсем, дождь уже не так раздражает, толпа кажется вполне дружелюбной, жизнь вроде бы налаживается. Перестает она это делать где-то на третьей песне группы, объявленной как «Инфекция». Ваня в душе не ебет, что за «Инфекция», он такой упоротый русский панк никогда не любил, остался заценить из чистого любопытства – только Найка Борзова в солисте идентифицирует. Толпа тем временем решает, что ей нужен слэм. Ваня не успевает решить, нужен ли он ему – его подхватывает людской волной и заносит почти в эпицентр безумия.
Сначала ему прилетает по ноге, потом – по уху, чей-то локоть особенно «удачно» попадает в солнечное сплетение, левая скула тоже пострадала, еще и нижней губе досталось. Ваня был бы рад выбраться, но где выход из этого месива, он не представляет.
Гасите свет, закройте двери,
Чтоб помешать нам не сумели.
Друг друга бейте и пинайте
И об одном не забывайте:
Сегодня все можно, а мораль смываем в унитаз.
И это не в последний раз.***
Вот про «бейте и пинайте» прямо в точку. Ощущение, что ему не жить, если он не выберется из слэма прямо сейчас, крепнет с каждой секундой. Жизнь перед глазами проноситься пока не спешит, но и это тоже явно не за горами. А самое обидное – даже помереть под нормальную музыку не дадут. Гребаная «Альтернативная сцена», чтоб ее этим дождем смыло наконец.
Когда Ваня чувствует на своем локте чью-то железную хватку, сознание немного проясняется. Он пытается вырваться, но вцепившиеся в него пальцы будто из стали сделаны. Следующее открытие уже не такое неприятное: его явно стараются вытащить из слэма на свет божий. Решив, что главное – выбраться, а с обладателем крепкой руки можно и позже разобраться, Ваня всячески старается ему помочь.
Надо же, как много воздуха вокруг! Над головой звучит незнакомый мужской голос – видимо, того, кто его вывел: «Эй, ты как? Все в порядке? Ничего не сломал? Воды принести?» Голос приятный, мягкий такой, не слишком высокий, не слишком низкий – золотая середина. Его обладатель заметно картавит, но это даже прибавляет обаяния. Ваня пытается отдышаться, согнувшись пополам, и заодно рассматривает руку, которая так крепко его держала. На ней несколько небольших черно-белых татуировок: какие-то бабочки, значки карточных мастей, непонятная фигурка – вроде бы маленький человечек в цилиндре, еще одна фигурка – девочка в платье с пышной юбкой, дерево и сидящий на его ветке кот… Это «Алиса в Стране чудес», что ли? И где-то он все это уже видел, только не так подробно… Ваня осторожно выпрямляется, снизу вверх рассматривая своего спасителя. Черные шорты, белая футболка с ярким принтом, проколотые уши, симпатичная физиономия, голубые глаза, взъерошенные светлые волосы. Ну да, точно он.
Ваня ладонью вытирает кровь, текущую из разбитой губы. В голову непонятно откуда приходит внезапная мысль: а ему ведь не показалось тогда – рядом с этим чуваком и правда как-то теплее. Пиздец.

*«Мир огня» - «Искать тебя»
**«7Б» - «Бусуек»
***«Инфекция» - «Вечеринка»

не поймите неправильно, но. побили ванечку - это же охуенно. у меня кинк на такие штуки, мне очень хорошо.

Все же надо точнее формулировать свои желания, потому что Вселенная их таки исполняет. Но как-то через жопу и левое колено одновременно. Вот хотел он слэма – он его как бы и получил, но под такую музыку, под которую не то что слэмиться – даже подыхать не хочется. Так что спасибо, блять, но он лучше рядом постоит, кровь из ушей текущую вытирая. А вообще, надо бы к главной сцене выдвигаться – там сегодня грядет сет «Алисы». Он совсем не фанат, но на безрыбье уж лучше про красное на черном послушает, чем про хуй, пизду и жопу в одном куплете из пяти слов.
Он уже делает шаг в сторону главной сцены, но вдруг замечает в слэме знакомое лицо. Странный парень с раскосыми глазами выглядит так, будто вообще не понимает, где оказался. Да так оно, похоже, и есть. И судя по тому, как ему прилетает со всех сторон, дело плохо.
Рок-концерты и фесты Ваня искренне любит. Слэм как их составляющую любит еще искреннее – и наконец-то его опыт пригодился для благого дела. Добраться до знакомого незнакомца, растерянно стоящего в отрывающейся как в последний раз куче народа, было делом нескольких минут. Вывести его из толпы, крепко держа за руку, оказалось даже проще, чем Рудбой думал: парень удивительно быстро сориентировался и принимал активное участие в собственном спасении.
Вообще-то он с детства считал, что людям в трудных ситуациях надо помогать – воспитали его так. И рванул бы на помощь любому оказавшемуся на месте того парня. «Конечно-конечно, – издевательски хихикал внутренний голос. – С таким же энтузиазмом и рванул бы. И сердце из-за любого вот именно так колотилось бы. Ты ведь просто чувствительный такой и альтруистичный, и только. Валокординчику не хочешь, случайно? И от давления что-нибудь не помешает – вон как оно у тебя скачет, болезный. И очки темные тоже нужны, а то заметит, как ты на него пялишься, и за маньяка примет. Ты его второй раз в жизни видишь, опомнись».
Свой внутренний голос Ваня давно уже представлял одетым в черный балахон с капюшоном монстром со светящимися глазами и улыбкой как у Чеширского кота, но вещи он порой говорил дельные. Во всяком случае, опомниться ему точно не помешает.
– Эй, ты как? Все в порядке? Ничего не сломал? Воды принести?
Свежеспасенный незнакомец еще несколько секунд простоял согнувшись в три погибели, потом медленно выпрямился, не сводя с Вани пристального взгляда. Вытер кровь с подбородка – все-таки неслабо ему досталось, хорошо бы без серьезных травм обошлось – и хрипловато сказал:
– Не надо. Я в норме.
Ну прямо герой второсортного боевичка, надо же. А голос ничего такой. Интересный, как и внешность. Залипательный, блять.
Внутренний голос aka внутренний монстр зашелся в приступе истерического хохота.
– Ты зачем туда полез вообще? – Рудбой, подавляя желание протянуть руку и стереть кровавую дорожку, текущую из разбитой губы парня, решил начать с самого очевидного, по его мнению, вопроса. – Тебя затоптали почти. Жизнь совсем не дорога, да?
– Тебе не похуй ли? – парень прокашлялся и говорил уже не хриплым, а вполне чистым голосом, немного высоким. Запоминающимся. – А ты зачем полез? Мы ж даже не знакомы. Мозгов совсем нет, да?
– Хуясе ты благодарный.
– Я реалистичный. Тебя каждый день незнакомые люди просто так из дерьма вытаскивают с риском для здоровья?
– Так-то нет, но…
– Вот и завались. Заботливый, бля. Какого хера тебе от меня надо?
Ругательства в его исполнении звучали забавно, даже инородно – Ваня легко мог представить незнакомца рассуждающим о литературе, там, или живописи, читающим стихи на французском, философствующим о концепции сверхчеловека (спасибо «гуглу» еще раз), играющим сюиту Равеля на фортепиано – он вообще на фантазию никогда не жаловался – но никак не курящим за гаражами с местным гоп-бомондом и матерящимся как пьяный матрос. А в какой-нибудь драке – и подавно. Манера разговаривать, какие-то изящные движения, тонкие черты лица и что-то еще в выражении глаз намекали на внутреннюю интеллигентность – вот и любимое бабушкино выражение пригодилось. Вообще-то она утверждала, что в Ване этой внутренней интеллигентности тоже предостаточно, только он хорошо ее скрывает: «Но это возрастное, подростковое. Напускная грубость нужна ему для самоутверждения. Пройдет».
– Да не бойся ты! Ничего мне от тебя не надо.
– Это я-то боюсь?! Тебя?! Пиздец ты о себе высокого мнения.
Точно боится. И похож сейчас на какого-то испуганного зверька… Ласку, может? Или куницу?
«Это зоофилия? – не то спросил, не то констатировал внутренний голос. – Куда тебя несет? Хоть имя спросить не забудь перед тем как в палатку тащить».
Он бы с радостью послал внутреннего монстра в пешее эротическое, если б это было возможно и если бы он уже не шел туда сам. Ровно до этой минуты зревшие где-то на задворках сознания мысли о незнакомце в его палатке, его бледной коже под Ваниными губами, о том, как он стонет, как выглядит его лицо во время оргазма, вдруг вышли из-под контроля и вытеснили из головы все остальное. Второй раз он его видит. Вот же пиздец. И дна все еще не видно.
Должно быть, выражение его лица сильно изменилось, потому что теперь незнакомец смотрел на него с любопытством, а не с настороженностью. А потом и вовсе протянул ему руку:
– Ладно, извини. День трудным выдался. И спасибо, на самом деле. Я хуй знает, спас ли ты мне жизнь, но здоровье сохранил точно. Ваня.
– Что?
– Что «что»? Ваня меня зовут, говорю. Если тебе это интересно.
– Интересно. Конечно, интересно. Ваня.
– Что?
– Я тоже Ваня. Можешь звать меня Рудбоем, чтобы не путаться.
– Рудбоем? Это вообще что такое?
– Это «грубиян» по-английски. И субкультура на Ямайке.
– А ты у нас грубиян или субкультура?
– Пока только первое. Со временем хочу стать и субкультурой тоже.
– Серьезно? Мне пока ни в то, ни в другое не верится.
– Почему? – Рудбой постарался сделать вид, что слова Вани его не задели, но получилось, кажется, не очень.
– Ну, чтобы субкультурой стать, надо хер знает кем быть. Избранным, бля, как Нео. А таких, типа, один на миллион. А на грубияна ты просто не похож.
– А на кого похож?
– На… – Ваня внезапно осекся, смешался на секунду, смутился даже, потом посмотрел с вызовом: – На бунтаря диванного. Домашний мальчик вырвался из-под контроля и бросил вызов миру: руки перед едой мыть перестал, там, дорогу на красный начал перебегать. Чо там еще? Поди, и с бабками у подъезда не здороваешься, да?
– Вот сейчас обидно было. Но дорогу на красный перехожу, да. Как только догадался?
– Интуиция у меня хорошая. Если со взрослой жизнью не сложится, в экстрасенсы пойду. Ладно, ты не обижайся, не так все с тобой плохо. Может, еще из личинки неформала в приличного долбоеба вырастешь. Слушай, а эти рудбои ямайские какую музыку предпочитают?
– Ска в основном. Рок местный – рокстеди он называется. И регги еще – как все на Ямайке.
– О, рокстеди – как в «Черепашках-ниндзя». И больше я нихуя об этом стиле не знаю. А ска – круто. Любишь его, значит?
– Да не особо. Не разобрался пока, если честно.
– Так у тебя впереди много интересного. Здесь тоже можно будет что-то послушать – завтра «Позитивная сцена» откроется, там какое-никакое ска должно быть. Правда, русское – бессмысленное и беспощадное, но для начала сойдет. Кстати, слушай, на главной сцене сегодня «Агата» будет – пойдешь?
– Ну, могу компанию составить. Но вообще не фанат.
– Зря ты так, офигенная группа. Я на них вырос. Ну, в том числе. А ты, как настоящий диванный бунтарь, должен любить альтернативу. Угадал?
– Про альтернативу – да.
– Из-за нее сюда приехал?
– Из-за атмосферы я сюда приехал. «Пилот» и «Сплинов» еще увидеть хочу. Ну и из-за альтернативы тоже.
– И далеко ехать пришлось?
– От Питера до Твери. Не особо. А ты откуда?
– С земли дальневосточной, с высоких берегов Амура, из загадочных юго-восточных ебеней. Из Хабаровска я.
– Ебать, это ж сколько ты сюда добирался?
– Неделю почти. Будет что внукам рассказывать. Типа: вы думаете, ваш дедушка сейчас маразматик? Да он в юности еще ебанутее был.
– И ради чего?
– Мечта детства. И послушать мне тут есть кого, а то когда они еще до наших краев допылят. Это вам не Питер. Ну так что, пойдешь со мной к главной?
Даже если бы Рудбой ненавидел «Агату Кристи» всей душой, он бы все равно пошел с Ваней. Чем дальше, тем глубже становился его интерес к этому все еще незнакомому, по сути, человеку. Все же «падать в любовь» – адски точное выражение, именно это Рудбой сейчас и ощущал: он летел куда-то вниз без страховки, а дно до сих пор не просматривалось.
«В любовь? Иван, не гони лошадей, – да, внутренний – в каком ты сейчас модусе: голоса или монстра? – тебя не хватало, столько времени молчал, как выдержал-то. – У нас тут долгожданная свобода, недотрах и грязи уже почти по колено – все к романтике располагает, вот тебе всякая ересь в голову и лезет. Нет, мальчик симпатичный, но ты бы пыл умерил, романтик хуев. А то последствия потом не расхлебаешь».

– Пошли. Попробую проникнуться твоей «Агатой», хоть они и не рок совсем.
– Не рок? – Ваня возмутился совсем не наигранно. – Да ты хоть знаешь, что такое рок? Ты о его поджанрах что-нибудь слышал или тебе лишь бы по ебалу кому-нибудь съездить под три аккорда на электрогитаре? Блять, да конечно слышал – ты же сам мне пять минут назад про какое-то рокстеди говорил! И после этого пиздишь, что наши рок-ветераны, оказывается, нихуя не рок. А дальше «Алиса» будет – она тебе тоже не рок?
– Она – рок. Хуйня, но все равно рок. И поджанры – тоже хуйня. «Рок» – от слова «качать». Кого, блять, эта «Агата Кристи» раскачает? Усыпит или в депресняк вгонит – да, а зал разъебать по-настоящему не сможет. Или Земфира какая-нибудь – сопли, философия, экзистенциальная грусть, а по факту – где кач и драйв? Не, я не к тому, что Земфира тоже хуйня, но какой это рок? Поп-рок в лучшем случае… Или «Сплины» – я сам их люблю, но ведь и они не совсем рок. А сколько шлака сегодня на этой «Альтернативной сцене» было…
– Ты откуда слова-то такие знаешь? «Экзистенциальный», бля. Сраный питерский интеллигент мне тут за трушный рок разгоняет, надо же. Ты ж как раз должен про интеллектуальную составляющую говорить и за первичность текста над музыкой притапливать, как у Башлачева какого-нибудь. А я, как простой хабаровский гопник, требовать кач и драку.
– Слэм. То, что ты дракой называешь, – это слэм. Башлачев – бард, а не рокер. И я из Пушкина вообще-то.
– Это что за чигиря?
– Как ты сказал?
– Чигиря. У нас так отдаленные районы всякие называют.
– Смешное слово. Пушкин – это город такой в составе Петербурга. «Царское Село» там находится. И ты на гопника не похож.
– А на кого похож?
– На… – «на ласку», чуть не ляпнул Рудбой, но вовремя прикусил язык. – На человека с ярко выраженной внутренней интеллигентностью.
– Это чо щас было такое?
– Так бабушка моя говорит.
– Не про тебя ли?
– Ну… В том числе.
– Ладно, хер с ней, с интеллигентностью, мы вообще не об этом. Ты вот про короля рок-н-ролла что-нибудь слышал? Элвис Пресли называется. Ты послушай – сильно удивишься. И из этого рок-н-ролла и выросло то, что ты качем называешь. Далековато яблоко от яблоньки откатилось, да? А те же «битлы»? А…
– Но времена-то меняются. И музыка на месте не стоит. Пресли был в 50-60-е годы, «Битлз» – в 60-е. Вот ты бы предложил людям сейчас вместо нормальных машин ездить на драндулетах 20-х годов? Нет ведь. И с музыкой то же самое. Драндулеты и Пресли внесены в Залы славы, у них хуева туча поклонников, их значимость никто не оспаривает, но они устарели. И рок-н-ролл давно уступил место року, а рок – это кач и драйв, я говорил уже. Все остальное – что угодно: блюз, рокапопс, рокабилли, хуй знает что еще – но не рок, блять, не рок. И я ж не говорю, что это плохо. Просто нефиг к жанру примазываться. А то ты потом приезжаешь на рок-фестиваль и полдня охуеваешь, потому что слушать нечего.
– Ты слишком категоричный, Ваня Рудбой. Музыка – она разная бывает, даже в рамках одного жанра. Если перестать всю ее мерить категориями трушности, столько открытий совершить можно. Ты попробуй – вдруг понравится. Меломаном еще станешь, экспертом музыкальным вообще.
– Я и не против. Даже прикольно. Буду с заносчивым ебалом рассказывать о группах, которые кроме меня три с половиной человека знают, и про поджанры всякие – как ты мне сейчас.
– Дерзай, чо. Я б даже послушал.
Пару минут они идут молча, Рудбой курит очередную сигарету, а потом Ваня начинает что-то насвистывать, сперва тихо, потом все громче.
– Это что за мелодия?
– «Агата Кристи» же. «Легион», охуенная песня, – и неожиданно напевает:

Летят, летят по небу косматые кометы,
Кометые косматы, цветные города.
Исследователь жизни плевать хотел на это.
Закинулся бумагой – и сам себе звезда.

Не отбрасывая тени, мы по сумеркам плывем,
Не отбрасывая тени, мы на облаке живем.
И кивают, и кивают, не отбрасывая тени,
Очень важно головами наши тоненькие шеи.
Пляшет небо под ногами, пахнет небо сапогами,
Мы идем, летим, плывем.
Наше имя – легион. *

Голос у Вани приятный, и петь он умеет. Если это был не контрольный выстрел, то что-то около того уж точно. Рудбой уже знает, что будет видеть во сне этой ночью. Если, конечно, заснет. И если бы только этой.
«Тебе еще никогда не хотелось подрочить под «Агату Кристи», правда? А сколько еще чудных открытий тебе предстоит», – а вот и еще одно: он и не подозревал, что у его внутреннего голоса есть настолько издевательские интонации.
– Ты о чем опять задумался? Во внутреннем мире потерялся?
– Да тебе точно в экстрасенсы надо. А песня странная.
– Что в ней странного?
– Да всё. Я даже смысл не очень уловил.
– Ты уверен, что дело в песне, а не в тебе?
– Ты сколько раз ее слушал, чтобы смысл понять? А я – один раз, фрагментом и в чужом исполнении. Условия-то неравные.
– Допустим. Так-то смысл каждый по-своему видит. Может, песня про общество из одинаковых персонажей и одного типа, который не хочет жить как они, – он и есть исследователь жизни.
– Байронический герой? – Рудбою вдруг смутно припомнилось что-то из уроков литературы – почему-то рядом с Ваней ему хотелось говорить что-нибудь умное. Или хотя бы пытаться. – А может, она про галюны под приходом? «Закинулся бумагой», вся хуйня. Или обе версии вместе: общество состоит из одинаковых серых персонажей, а главный герой его видит еще и под приходом.
– Петербуржца прям сразу видно – аллюзию на наркоту сходу просек.
– Будто наркота только в Питере бывает. О, а еще может быть, там что-то библейское: небо, облака, «не отбрасывая тень», легион, опять же, – все как бы намекает.
– На что намекает?
– На демонов же. В Библии была такая история – «Исцеление бесноватых в Гадаре». Там легионом называли демонов, которых Иисус из местного мужика изгнал – такая их была куча. Вот когда он этого мужика спросил, как его зовут, тот ответил: «Имя мне легион, потому что нас много».
– Пиздец ты внезапный.
– Какой есть.

*«Агата Кристи» - «Легион»

Не плачь, мой палач, лишь меня позови.
Бей меня, бей, если хочешь любви.
Вольно! Самое крутое впереди,
До него осталось полпути.
И мне уже почти-почти не больно. Вольно!
Вольно! Можешь разорвать меня на части.
Я-то знаю, что такое счастье.
И мне уже почти-почти не больно. Вольно!*

Сразу понятно, что это настоящая классика: процентов восемьдесят людей у главной сцены знают слова, подпевают и кайфуют, оставшиеся двадцать кайфуют тоже, но подпевать по каким-то своим причинам не спешат. Хорошо всем. Почти всем. Но точно кроме Рудбоя. До поры до времени он с вежливым интересом слушал несущуюся со сцены музыку, но когда дело дошло до этой песни, снова будто потерялся в своем внутреннем мире: задумался, закусил губу и время от времени бросал на активно подпевающего Ваню быстрые взгляды с непонятным выражением лица. Не то чтобы Ваню это напрягало – Рудбой уже успел доказать, что он не псих или маньяк, – просто ощущение от этих взглядов было странным: будто… крылья вырастали? Ну да, он же у мамы графоман. С другой стороны, как еще это описать? «Внутри разливалось чувство собственной охуенности, и хотелось свернуть горы»? Ну, почему бы и нет – это тоже недалеко от истины. Если добавить «свернуть горы и еще ближе придвинуться к Рудбою», истина будет полной. Он чем-то притягивал – аурой своей, что ли? (Как потенциальный будущий экстрасенс, Ваня мог еще и не такие слова использовать.) Словно лучи покинувшего сегодня это богом забытое место солнца в него впитались и теперь подсвечивали откуда-то изнутри. Когда Рудбой спросил, на кого он похож, если не на грубияна, Ваня чуть не ляпнул, что на солнечного зайца. Это если в шутку. А если серьезно – так, как на самом деле в Ваниной голове дела обстоят, – то на само солнце. Бунтарь с солнцем в груди, вот – спасибо любимому Рембо за метафору.
Оставалась одна мелочь – нужно было понять, с чего это его так клинануло: то ли Рудбой его родственная душа, и подсознательно Ваня это уже понял, а сознание еще не успело обработать информацию и выдать ему всю раскладку, поэтому и коротит пока; то ли он в душе все-таки поэт или художник и встретил своего лирического героя в лице Рудбоя, вот и романтизирует образ; то ли… Думать о третьем варианте он был не совсем готов. Он даже дурацкий второй сочинил, чтобы оттянуть момент его озвучивания.
Нет, ну серьезно: Ване всегда нравились девочки. Вот девочкам Ваня нравился не всегда, но в данный момент это несущественно. О пидорах он думал… Да ничего он о них не думал – просто старался не замечать. В Хабаровске это вообще нетрудно: менталитет у местного населения такой, что любой человек мужеского полу, совершивший гомооткрытие, предпочитает никуда с ним не высовываться, если жизнь дорога. А вообще-то стоп: не рановато ли он решил в нетрадиционные записаться? Ну лезет в голову какая-то хрень про другого парня – так с чего он решил, что она именно гейская? После всех недавних приключений вообще рехнуться недолго, так-то. Они и знакомы-то всего ничего – хорошо если час. У Вани случались влюбленности с первого взгляда – там ему и пятнадцати минут хватало, но это же были девочки и вообще другое…
Ваня решительно поворачивается к Рудбою и внимательно его рассматривает, чтобы убедиться, что вся гомогейщина – просто плод работы уставшего мозга и новый знакомый нравится ему исключительно как человек. Видимо, боковым зрением заметив Ванины телодвижения, Рудбой тоже оборачивается к нему и неожиданно улыбается. Ване кажется, что особенно яркий лучик того самого солнца прорывается наружу, что его сердце само себя загонит вот прямо здесь и сейчас, и – а вот это уже не кажется, это уже неоправданно суровая реальность – что ему приходит пиздец. Ну вот: думал, что день не задался, а оказалось – вся жизнь сразу.

Да, я люблю. Да, я люблю.
Об этом песни я пою.
И петь не надо о другом, мы о другом споем потом.
А я люблю, а я люблю и удержаться не могу.
Я оптимист, я оптимист,
Я гетеросексуалист.**

«Агату Кристи» Ваня больше не любит.

*«Агата Кристи» - «Вольно»
**«Агата Кристи» - «Гетеросексуалист»

Сет «Агаты» ему предсказуемо не нравится. Гораздо интереснее наблюдать за Ваней: он подпевает, пританцовывает и явно наслаждается происходящим. Песни Рудбой слушает вполуха, пока не доходит до «Вольно». Строчка «Плетка твоя над кроватью висит» переносит его мысли в совсем другую плоскость. Рудбой еще никогда не доходил до садомазо – он вообще немногое успел в постели попробовать, но восполнить пробелы хочется уже давно. Он скашивает глаза и смотрит на Ваню, мысленно примеряя на него кожаный ошейник и наручники и представляя полосы от ударов плеткой на бледной коже. В его мыслях Ване все это невероятно идет. Настолько, что хочется немедленно воплотить фантазии в реальность.
«Да ты бы зассал ему такое предложить, даже если б вы уже лет пять вместе жили. Работай над уверенностью – пригодится еще, гарантирую. А вообще, идея шикарная, конечно, – мечтать выпороть парня, который пока что вообще непонятно по какой части. Ты б хоть выяснил для начала, фантазер, чтоб без неприятных неожиданностей и проебанных возможностей обойтись», – внутренний голос к вечеру устал издеваться и перешел к сугубо жизненным советам.
Сделать это определенно стоит – Рудбой понимает, что у них есть всего два дня плюс сегодняшний вечер, но как и с чего начать такой разговор? И надо ли вообще? У него действительно стресс, его сознание и подсознание объединились и отчаянно ищут то, что отвлечет их хозяина от тяжелых дум и подкинет в организм эндорфинов – и, кажется, уже нашли. Единственная проблема – их абсолютно не ебет, как Рудбой будет справляться с их находкой и что будет дальше. «Когда дальше? Когда ты спросишь у провинциального подростка «Не пидор ли ты часом?» и «Как относишься к случайным связям в палатке посреди болота?»? Или когда он свалит в свой Хабаровск, а ты черт-те что себе навыдумываешь, решишь, что втрескался, и будешь страдать? Даже нет – СТРАДАТЬ, как эталонный король драмы? И не надо отнекиваться – я тебя с рождения знаю и зуб даю, что вероятность такого исхода – процентов семьдесят. Это ж ты у нас бестолковый романтик, это ж тебе надо любой перепих чувствами оправдать. Когда уже тебя жизнь хоть чему-то научит, а?»
Краем глаза он замечает, что Ваня почему-то отвлекся от сцены и смотрит на него. Рудбой забивает на рефлексию и поворачивается к нему. Ване так идет серьезное и очень сосредоточенное выражение лица, что счастливую улыбку сдержать не получается. В следующую секунду он получает в ответ такую же, и что-то – не то интуиция, не то веселые искорки в этих глазах напротив, не то какое-то полуосознанное Ванино движение ему навстречу – подсказывает, что причина ее не в любимой музыке или сбывающейся детской мечте, а в нем. Да уж, когда жизнь его чему-то научит, он уже вряд ли сможет почувствовать такое чистое, концентрированное счастье.
Ванины глаза внезапно округляются, щеки начинают алеть, губы беззвучно шепчут что-то вроде «Вот блять», он резко разворачивается на девяносто градусов и, замерев, смотрит на сцену совершенно стеклянным взглядом. Когда минутой позже братья Самойловы начинают петь про гетеросексуалиста, он резко выдыхает и ерошит волосы руками.
И что это было? «Походу, неожиданное открытие, – уверенно звучит в голове. – Лови момент».
Кажется, Рудбой начинает любить «Агату Кристи».

Опять игра, опять кино, снова выход на бис.
Плетет судьбу веретено за чертою кулис.
Когда-нибудь замедлить бег и уже не спеша
Увидеть, как берет разбег
Душа.*

В разгар выступления «Алисы» Рудбой вспоминает, что им просто необходимо в ближайшее время снова оказаться у «Альтернативной сцены»: там скоро начнется то, ради чего он и приехал сюда в пятницу, а не днем позже, как собирался сначала. Тем более, Ваня, кажется, наконец-то оттаял, и с ним снова можно разговаривать.
– Вань, пошли к «Альтернативной».
– Нахуя?
– Там наконец-то пришло время хорошей музыки, гарантирую.
– А отсюда оно и не уходило.
– Слушай, «Алиса» до вашего Хабаровска еще не раз доедет, а это ты вживую хрен знает когда услышишь еще. А оно того стоит.
– Уверен?
– Зуб даю.
Рудбою кажется, что если Ваня пойдет сейчас с ним, это будет означать зеленый свет и во всем остальном. Ну и доверие тоже – не только к музыкальному вкусу. Ваня, похоже, думает так же, иначе не сомневался бы так долго и напряженно.
– Пошли.
А счастье в жизни все-таки есть.

Все великолепно – мы разным бельем обернуты,
Я выгляжу пеплом, ты – следом Янтарной комнаты.
Какая удача: ничто не забыто важное.
Полжизни на сдачу, но каждую ночь по-прежнему плачешь…

Между дождем и жаждою
Ждали уже однажды мы,
Жадные до неважного,
Влажные дни,
Что смыты дождями…**

– Как тебе? – Рудбой вглядывается в Ванино лицо, пытаясь вычислить основную эмоцию.
– Актуальная песня, – хмыкает тот. – Пиздато, на самом деле. Признаю: ты был прав. Я эту «Текилу Джаз» никогда внимательно не слушал, и чо-то, походу, зря.
Кажется, стереть с лица идиотскую радостную улыбку Рудбой сегодня не сможет.

Если ты под утро на листве холодной спишь,
Гонишь «Камасуру» и не веришь в пользу крыш,
Приснись мне где-нибудь поближе,
Где увижу я твой путь ночной.
Я точно не обижусь и отправлюсь за тобой.

Вот и дверь, за нею – звери вдаль бредут толпой.
Верь не верь – они за той отравленной иглой.
Но только здесь – моя империя,
Со мной всегда моя склянка запасного огня,
И с нею – я.***

– Что-то все стало дохуя пафосным, – Ваня говорит громко, перекрикивая и музыку, и подпевающих соседей. – Империя, блин. Приехали.
– Что тут пафосного? Ты вообще знаешь, что такое империя?
На них начинают шикать со всех сторон – как будто они, блять, в театр пришли. Рудбой замолкает, оставив разговор об империях до лучших времен. Ему вообще говорить не очень хочется – лучше наблюдать, как настороженное любопытство на Ванином лице сменяется вдохновенной радостью. Еще ему страшно хочется Ваню обнять: фантазии о плетках и ошейниках – это, конечно, хорошо, но в реальности смелости у него хватит максимум на поцелуй. Для начала. Остальное… Остальное по ситуации, импровизация – его всё. Так, сколько они знакомы? Часа три или четыре? А он уже мечтает о поцелуях и импровизации. Как затмение какое-то…
«Во-первых, ты не мечтаешь – ты планируешь. Себе-то можешь не врать. И мне можешь – я пойму и прощу, у меня выхода другого нет. Во-вторых, это не затмение, это по-другому называется. Скоротечное знакомство, внезапная любовь – классику знать надо. Вот не страдал бы херней на литературе в школе – сразу бы вспомнил. А так – лучше у Вани своего спроси, такой должен знать, не зря ж ты его интеллигентом обозвал». Рудбой понимает, что внутренний голос – это всего лишь его подсознание, но иногда это все так напоминает шизофрению, что страшно становится. Еще и характер у подсознания хуевый такой. И вдобавок разговаривает загадками – вот о чем он спрашивать должен? Неужели трудно более конкретную наводку дать, раз уж информация все равно где-то в его памяти хранится?
«Не расстраивайся, все творческие люди немного приебнутые. А ты ж у нас дохуя творческий, шиза удачно впишется. Характер у меня твой – мы же одно целое, не забыл? Но я рад, что ты осознал проблему – это первый шаг к ее решению, между прочим. А спрашивать ты должен о Бунине – бог любит троицу, и тут как раз третьего Ивана не хватало. Запомнил? Бунин. Рассказ. Про любовь. Быструю и внезапную. Там автор утверждал, что взрослые дореволюционные мужики тоже страдали такой херней, как ты сейчас. Всё, иди прикидывайся забывчивым интеллектуалом».
– Вань! – ему приходится максимально близко подойти к Ване, чтобы не вводить всех окружающих в курс о своей литературной безграмотности. – Ты не помнишь, как рассказ Бунина называется – такой… о внезапной любви? Когда знаком с человеком всего ничего, а уже влюблен по уши… Ну как-то так.
– «Солнечный удар»? – Ваня думает всего несколько секунд, но, едва ответив, резко поворачивает голову, и Рудбой видит на его лице удивление, заинтересованность и… радость? – А что?
– Да ничего… Просто вспомнить никак не мог.
– А, ясно, – Ваня тушуется, слегка грустнеет и снова переключается на сцену.
«Солнечный удар» – ну точно, такое на уроках литературы было. И в его голове вот прямо сейчас тоже есть. И это охуенно подходящее определение.
Рудбой хочет хотя бы на шаг отойти от Вани: в своей выдержке он совсем не уверен, а стоят они в уж очень опасной близости друг от друга. Но тут Вселенная, видно, решает реабилитироваться за всю сегодняшнюю херню и подбрасывает Рудбою под правую ногу пустую пластиковую бутылку. Он спотыкается, теряет равновесие и едва не падает на Ваню, но тот демонстрирует образцовую реакцию вратаря и удерживает Рудбоя в почти вертикальном положении. Ну прямо ебучая мелодрама – все как по заказу. Только музыки нет подходя… А нет, погодите, и она есть.

Мой ангел, закурив, слезы льет на тротуар.
В том либо солнечный мотив, либо солнечный удар,
Либо долгая любовь, либо маленькая вера.
После рифмы к слову «кровь» остальное – тишина
И стратосфера…****

*«Алиса» - «Веретено»
**«Tequilajazzz» - «Смыты дождями»
***«Tequilajazzz» - «Склянка запасного огня»
****«Tequilajazzz» - «Стратосфера»

Слава пылает из-за ФБ, не сдерживается и пишет дисс. Голуби пылают из-за Гнойного. Потому что Мирон смотрит их баттлы и иногда поджимает расстроено губы, потому им всем далеко до Гнойного, а сам Гнойный свой баттл-талант просирает на все, что угодно, но не баттлы.
А Вани, которые случайно поебались еще после ИХ, реагируют на дисы и поджимания губ "ТОЛЬКО НЕ ОПЯТЬ", но юстятся каждый в своем углу, потому что ..год прошел почти, а яйца звенят, как ту ночь вспоминают.