хотели демонов - нате демонов
к разгону о стекле, где Ваня Е. платит эмоциями за безопасность Вани С.
как уж вышло - ёбано, смазано, не вычитано, лапок нет, творческий кризис и потеря языка есть
но это не то что б оправдание

Ваня стоит напротив него – белая толстовка, очки такие же, как те, что у него самого валяются в сумке, дурацкая кепка не мешает бросать на Ваню ответные взгляды – хули пялишься то, а?

- Ты в порядке? – голос Мирона вырывает его из мыслей, слишком резкий, слишком радостный – успел чем-то закинуться, пока Ваня отходил в поисках Жени. Хорошего мало. – Вань?

- Заебись всё, - улыбка на лице зеркалит мироновскую, ёбнутую – Охра прорывается на секунду, чувствуя кругом огромный поток разнообразных вкусный эмоций. - Жду, когда ты его размажешь.

Мирон замечает это – Мирон всегда всё замечает, но не говорит ни слова, отворачивается и выходит в круг, зная, что Рудбой будет стоять за его плечом. Ваня ему за отсутствие вопросов благодарен, потому что Мирон ни разу не спрашивал, что это за херня и откуда она взялась в Ване, окутывая его липким хаосом и требуя подношений.

Сказал однажды – протащу тебя на свои концерты, пусть жрёт. Сказал и сделал.

Ване иногда даже хочется ему рассказать – о том, как машину занесло на скользкой дороге, как он выбирался из неё, вытаскивал на руках чужое тёплое тело, едва дышащее, как прижимал его к себе посреди пустой трассы и молил всех подряд богов, божков, демонов, кого только мог вспомнить, чтобы спасли, чтобы не дали захлебнуться прямо там в луже крови и отчаянном страхе.

О том, как явился Охра, могильный холод, запах промёрзлой земли и сладкой гнили, как шептал ему на ухо, наблюдая за убегающей по каплям жизнью – впусти меня я тебе помогу только впусти накорми и тебе не придётся смотреть как твой человек умирает.

Иногда очень хочется рассказать Мирону о том, как Ваня его впустил.

Вместо этого он улыбается, стоя на баттле, лениво скользит взглядом выше чужих голов, повторяет про себя текст Мирона – столько раз уже слушал, что наизусть вызубрил, делает всё, чтобы только не слышать Охру, продолжающего нашёптывать внутри его головы.

посмотри на него Ваня ну что ты Ваня это же не сложно и даже не страшно совсем Ваня это всего лишь твой человечек который умирал у тебя на руках пока ты торговался со мной за свою тушку что же ты теперь отворачиваешься и делаешь вид если у тебя всё ещё жжёт внутри я же чувствую Ваня это ты себя обмануть можешь а меня нет так что смотри смотри смотри на него впитывай каждую секунду чтобы потом было что вспоминать когда снова начнёшь от себя бегать

И Ваня смотрит, жадно скользит взглядом по белой толстовке, очкам, дурацкой кепке, за весь баттл, кажется, только однажды отводит взгляд, когда Мирона совсем уж ведёт, а потом тут же возвращается - Ванечка довольно качается, пятка-носок-пятка-носок-пятка, салютует ему стаканом с остатками пива на самом дне, довольно лыбится, когда Мирон что-то там выговаривает ему в лицо. Ваня, правда, уже не слышит, для него всё сливается в сплошной монотонный шум где-то на задворках сознания, и остаётся только Ванечка, разглядывающий его в ответ, пятка-носок-пятка-носок-пятка, родинка на шее, внимательный взгляд, утягивающий в водоворот прошлого.

Прошлого, в котором им снова едва по двадцать, поцелуи на кухне с одной сигаретой на двоих в новинку, мягкий смех, грандиозные планы – универ, Польша – «можем даже вместе поехать, если получится», поездки по выходным на Финский, чтобы посидеть и позалипать, как волна мягко набегает на берег и откатывается назад, унося проблемы и разочарования взрослой жизни.

Гололёд, визг тормозов, красное на снегу и «ваняваняванечка» как молитва.

Могильный холод, пустота, смерть.

заключи со мной сделку и он не умрёт его даже не тронет ничто больше он даже болеть не будет до самой старости ни травм ни опасностей ничего ничего ничего только впусти меня накорми разреши мне остаться

Когда всё заканчивается, Ваня выскальзывает на улицу – покурить, руки дрожат, как и все последние годы, о ноги трётся облезлый уличный кот, живущий в подвале соседнего дома, примелькался, запомнился проплешинами на чёрном боку и выбитым глазом, в голове растекается туман, парализует, не даёт сдвинуться с места, когда на ступени рядом приземляется Светло и просит стрельнуть ему сигаретку.

- Мы знакомы, дядь? – а голос у него всё такой же, переплетение резких интонаций и мягких звуков, даже зажмуриться хочется оттого, что столько времени пытался забыть – и нихуя не получилось.

- А? – говорить не получается: язык еле шевелится, сухой и неповоротливый, между рёбер режет, невыносимо, до судорожного дыхания, пока он поджигает чужую сигарету.

- Ты так страстно смотрел на меня весь вечер, я подумал, может я тебе по пьяни в любви объяснился и забыл, или, не знаю, спиннер спиздил? Я могу, когда бухой, вечно творю всякую херню, так что говори, не стесняйся, всё порешаем.

Ванечка смеётся, запрокинув голову, выдыхает сигаретный дым в тёмное небо, щурится, внимательно его разглядывая – в крови наверняка адреналин от победы так и скачет, и Ване приходится прикусить себе язык, чтобы только не проболтаться, что он помнит – и все его пьяные выходки, когда приходилось иной раз на другой конец Питера мчаться и узнавать, что он в очередной раз натворил, и смех этот помнит, и такое же тёмное небо, когда они в последний раз были вместе.

- Прости, приятель, но ты явно перебрал сегодня, - со ступенек встаёт Рудбой, ёбнутая улыбка, тёмные очки в свете вечернего Питера, хлопает Ванечку по плечу - руки холодные, выходит чуть сильнее, чем надо бы. – Я на тебя даже не смотрел.

Пока он поднимается по ступеням, чужой взгляд жжёт ему спину, но Ваня так ни разу и не оборачивается.

ни болезней ни травм ни опасностей ничего ничего ничего
пока он тебя не вспомнит