ВАНЕЧКА, ПОДУМОЙ, если в этом мире что-то более встратое, чем прическа (да и вообще вид) Рудбоя на ИХ

Рудбой целует неспешно, вдумчиво. Поправляет фату так, чтобы она закрывала Ване большую часть лица. Рассматривает результат с улыбкой. Через легкую белую ткань видно, как сквозь туман, но Ваня замечает и нежность в чужих глазах, и неприкрытое обожание. Восхищение, в котором приятно плавиться и растворяться. Наверное, есть что-то дурное, неправильное в том, как легко Ване отдавать контроль над собой и своим телом другому человеку, но сейчас – плевать. На все плевать.
У Рудбоя нет проблем с обнаженкой. Совсем. Он сверкает голой задницей, наклоняясь за шампанским к другой стороне кровати, и не думает прикрываться. Ваня завидует этой самоуверенности. Чуть-чуть, самую каплю. На предложение алкоголя отрицательно мотает головой, но пьющего Рудбоя рассматривает с жадным удовольствием. Как капли просачиваются, бегут по подбородку, шее и теряются где-то на цепи наручников и окончательно тают, не дойдя до острого серпа месяца. Вроде не первый день вместе, а до сих пор – дух захватывает. Не верится, что Ваня имеет право на это все. На длинный торс с странным гербом и широкие плечи. На руки, такие пестрые от рисунков, такие сильные и ласковые. На поясницу с глупой бабочкой. На всего Рудбоя целиком.
Тело звенит в нетерпении, скучает по касаниям. Не хочет больше ждать. Ваня ведет правой ногой, дотрагивается кончиками пальцев чужого бедра. Аккуратно, легко, только привлекая внимание. Но Рудбою хватает. Он тут же забывает о шампанском и, кажется, обо всем мире тоже. Сначала просто проводит ладонью по гладкому капрону. Потом двигается ближе и сгибает Ванину ногу в колене, поднимает. Рассматривает внимательно, жадно. Фиксирует в каком-то нужном для себя положении. И вдруг размашисто, мокро проводит языком. По пятке, стопе, пальцам. И лодыжку вылизывает. Смыкает зубы на косточке, но легко, не больно. Ваня перестает существовать. Он не чувствует больше ни одной клетки своего тела, ни одной мышцы. Кроме ноющего, требующего внимания члена. Но знает, что торопить Рудбоя, не будет. Бессмысленно. Ему-то спешить некуда. Он-то, сволочь, уже кончил. У него-то яйца не пережаты узеньким бельем в кружевах. Да и самому Ване – что уж там – интересно, куда все это приведет. Волнительно.
Чулки давно уже не что-то неизведанное, тайное, но воспринимаются остро и ярко. Так же, как и в первый раз. Прикосновения Рудбоя через нейлон все еще будоражат, заводят. Щекотят не только кожу и рецепторы, но и отзываются приятным, тягучим томлением внутри. Вроде Рудбой и не делает ничего такого, даже выше колен не поднимается. Просто гладит, облизывает, оставляя мокрые следы. Иногда проводит с усилием, чуть ли не царапая через тонкий материал. Вдумчиво изучает одну ногу, другую, беззастенчиво рассматривает, словно видит впервые. Но и на Ванино лицо взгляды кидает часто-часто. Как будто спросить что-то хочет, но не решается. Но потом все же задает вопрос.
- А волосы быстро отрастут?
- Волосы? – Ваня вдруг заливается румянцем. Так, что и грудь, и шея краснеют. Сжимает ноги, инстинктивно, на автомате. Нервно облизывается. И не хочет отвечать. – Понятия не имею.
- Да? – Рудбой мягко смеется. Не дает свести ноги. Он быстро заглядывает Ване под юбку, улыбается. Потом отпускает подол и аккуратно его расправляет, целомудренно прикрывая пах. От этого его сдержанного любопытства сквозь землю провалиться хочется. – И чем ты так?
- Чем я только… - Ваня не выдерживает, прикрывает горящее лицо рукой, сминая фату. Она вряд ли прячет хоть что-то, румянец или стыдливо бегающие глаза. Слишком прозрачная, легкая.
- Лааааадно. Разберемся потом. - Ваня не видит, но чувствует. Как Рудбой снова приподнимает его ноги, обе сразу, как гладит-вылизывает-кусает теперь уже коленки, как пытается поймать зубами легкий материал. Как трется мягкой щетиной. Не смотреть оказывается слишком сложно. Ваня сдается. Убирает от лица руку. Он хочет видеть. – Если что, потом вместе что-то придумаем. Охуенно ведь. Гладенько все…
Вместе. Пожалуй, единственное, что имеет для них значение. Хочешь трахаться в юбке? Ладно. Решил чулки нацепить и член в женское белье запихнуть? Вообще отлично. Надумал ноги и лобок от волос избавить? Охуенно же! Гладенько, блядь. Он, может, и хочет злиться на то, как Рудбой просто и легко принимает то, на что у самого Вани уходят километры нервов и часы истеричных сомнений, но не может. Потому что вместе же. Любое сумасшествие – вместе.
Ваня заставляет себя расслабиться, и это удается на удивление легко. Укладывается головой на подушку удобней. Позволяет Рудбою снова широко развести ему ноги. Мурашки от откровенной, раскрытой позы бегут по позвонкам, шее. По всему телу. Ваня сильно, почти до боли закусывает губу, чтобы не начать ныть. Не торопить, не подгонять. Хотя и ждать с каждым мгновением становится все сложней.
Рудбой вдруг оставляет широко разведенные ноги в покое. Нависает над Ваней. Заслоняет все собой, все окружающее пространство. И тянет фату вверх, медленно-медленно, как будто распаковывая долгожданный подарок. Закидывает ее дальше, на волосы, к оставшейся сзади части. И целует. Не напористо, нежно. Но так, что у Вани последние мысли улетучиваются. Он цепляется за широкие плечи, как за последнюю связь с реальностью. Натыкается пальцами на галстук, о котором уже успел забыть. Снова наматывает его на кулак, чуть тянет. И Рудбой отстраняется, последний раз коротко целует. И смотрит так наивно, якобы непонимающе. Хотя тут же расплывается в хищной, довольной улыбке. Все он прекрасное понимает. Знает, как у Вани горит, дрожит все тело. Как его ломает от желания и от необходимости чего-то большего, чем поцелуи. Какими бы охуенными они ни были.
Галстук выскальзывает из ослабших пальцев сам собой. Рудбоем не нужно помыкать, чтобы он превратил Ваню в один сплошной оголенный нерв. Он прекрасно знает, как надавить и где погладить. Знает, что правый сосок у Вани почему-то чувствительней и что даже от легкого дразнящего поглаживания по нему, почти подбрасывает. А вот с левым обращается грубей – сжимает зубы, прямо так, через скользкую материю, тянет немного, отпускает, зализывает быстрыми движениями, опять кусает. Под бесцеремонными руками и губами Рудбоя даже прохладная ткань майки чувствуется раскаленной, обжигает кожу, и Ваня не может, не может больше быть тихим. Он шумно отзывается на каждое движение, на каждый укус и поцелуй. И бедрами подается, пытается потереться хоть немного – тоже. Рудбой последний раз выкручивает левый сосок, потом растирает его вроде бы и мягко, но это ощущается как пытка. Правого касается мокрым долгим поцелуем, оставляя влажный след на топе. И спускается ниже. По бедрам и ногам он только проходится быстрыми движениями, проводит кончиками пальцев. А сам принимается за живот. Щекотно вылизывает, дышит. Пытается отвлечь, наверное, но все Ванины мысли только о том, как легко сейчас надавить Рудбою на затылок, ткнуть его лицом в ворох легкой ткани юбки. А лучше – под него. Туда, где нужней. Но Ваня только комкает в руках простынь, захлебываясь возбуждением.
Он ждет, что Рудбой после живота скользнет ниже, что сделает хоть что-то, переходящее за грань одуряющих ласк, но ошибается. Тот снова двигается наверх, теперь уже к плечам, минуя соски. Тянет зубами невесомые бретельки топа, убирая их с ключиц, одну за другой. Ваня не чувствует ни губ, ни языка на коже, только горячее дыхание. Пока Рудбой не доходит своими не-касаниями до шеи. Он оставляет поцелуи прямо через чокер, сильные, болезненные. Такие, от которых на Ваниной чувствительной коже следы черед пару часов проступают, черные, яркие. А потом Рудбой снова делает эту штуку. Зажимает зубами полоску ткани. Неширокую, но достаточную, чтобы шею ощутимо сдавило. Ваня всхлипывает, теряя последние запасы кислорода, и Рудбой тут же отпускает чокер, оставляет несколько жалящих поцелуев на адамовом яблоке, еще ниже, на ключицах. Потом быстро, вскользь касается губами Ваниных губ. Не успокаивая уже, наоборот. Дразня, обещая.

Ваня больше не может. Он хватает Рудбоя за волосы, сжимает в кулаке, наверняка больно, заставляя на себя посмотреть. Голос подводит, буквы не хотят складываться в слова.
- Хватит.
- Что хватит, Вань?
- Блядь. Ты знаешь, что. Давай уже.
У Рудбоя влажная от пота челка, а на виске быстро бьется жилка. И губы красные, чуть припухшие. Еще бы. Он сейчас так не похож на того надежного уютного чувака, с которым Ваня живет, что даже немного страшно. Но этот страх – всего лишь одна тонкая, вкусная нота. Важная, но далеко не единственная. Рудбой не считает, что “хватит”. Это видно в его черных шальных глазах, слышно в его сбитом неровном дыхании.
- Посмотри на себя, Ванечка. – Сейчас Рудбой не касается. Но его слов и без прикосновений достаточно, чтобы живот у Вани скрутило сладкой судорогой. – Ты нарядился так для меня, охуенно нарядился, знаешь ведь. Ты приготовил мне такой сюрприз. Ножки побрил или что ты там с ними делал. Сделал мне хорошо. И убрал резинки, чтобы я трахнул тебя без всего лишнего. Чтобы я кончил в тебя, правда? – Хриплый шепот вводит в транс. Рудбой, наверное, ждет какого-то ответа, но Ваня перестает соображать совсем. Отдельные слова цепляют что-то внутри так сильно, что скулить хочется. Сил хватает только на короткий кивок. – Ты надел на нас кольца. И ждал, что я тебя быстренько выебу и оставлю в покое? Серьезно?
Вместо ответа Ваня просто мотает головой. Ему кажется, что он кончит прямо сейчас. Просто от грязных откровенных фраз. От взгляда, полного обещаний и чувственных угроз. От того, как Рудбой собственнически и нагло оценивает весь его внешний вид и состояние. И от того, насколько он прав. Поздно разыгрывать невинность, которой в Ване нет, да и не было никогда. Он разжимает хватку, выпускает волосы Рудбоя из пальцев, ведет ими ему по лицу. Оглаживает дуги бровей, щеки с аккуратной щетиной. Трогает губы, такие выматывающе нежные, пусть чуть шершавые на ощупь и все в мелких трещинках. И вечно пахнущие табаком. Охуенные губы, да. Рудбой довольно улыбается, послушно приоткрывает рот. Вылизывает Ванины пальцы, щедро смачивая их слюной и иногда сжимая зубы. Ваня смотрит заворожено, не в состоянии перестать.
Напоследок Рудбой мягко целует в ладонь, ласково так, совсем нежно. Удивительно контрастно с тем, как его правая рука забирается, наконец, под юбку. Он смотрит Ване прямо в глаза, когда проводит ладонью по его ягодице. Когда проскальзывает пальцами под трусики, останавливает их, не дойдя каких-то пару сантиметров. Рудбой сам тихо стонет, но не ведет их дальше, просто мнет, сжимает, гладит. Белье сковывает его руку, неудобно, места для нормальных движений не хватает, и Ваня ждет, затаив дыхание. Ждет, что терпение Рудбоя закончится прямо сейчас. И разочарованно стонет, когда ладонь исчезает с задницы. Еще и трусики поправляет, блядь.
Только когда Рудбой отстраняется совсем, Ваня понимает, как у него напряжены бедра. Как ждет он, готовится, что вот сейчас – точно все. Как хочет сейчас внутрь хотя бы так, кончиками пальцев, пусть скованных и ограниченных бельем, похуй. Он почти плачет, когда Рудбой поднимается, тянется опять за шампанским и жадно пьет. В этот раз Ваня не отказывается. Отпивает тоже. Не заботится больше о красоте и о том, как выглядит. Просто обхватывает губами горлышко бутылки, поднесенной Рудбоем, глотает, не чувствуя вкуса и градуса. Точка невозврата пройдена. Ему неважно уже, что шампанское льется мимо рта и пачкает подушку. Неважно, на месте ли фата и не сползли ли чулки, не выглядит ли он глупо в слишком пышной юбке. Все его мысли превращаются в навязчивое “не могу больше, сделай же хоть что-то”.
Стопа в чулке скользит хорошо, легко. Ваня ведет ею Рудбою сначала по колену, которым тот упирается в постель. Выше, на бедро. Не ждет, пока тот оставит шампанское на постель, похуй уже. Гладит навязчиво, с усилием. Пытается добраться до паха, но Рудбой, сука, перехватывает. Убирает-таки бутылку и только потом, сам, потирается. Член у него уже снова стоит, пачкает белый капрон вязкими каплями. Инициативу Ване забрать не удается. Он только и успевает, что скользнуть ступней по головке. Рудбой усмехается почти зло, шумно дышит сквозь зубы, смотрит из-под ресниц. Крепко держит за щиколотку, поглаживая косточку, и не дается ничего делать. Он дрочит себе тягучим медленным движением, второй рукой уводя Ванину стопу себе под яйца. Разрешает провести там пальцами в капроне несколько раз. Сдавленно ругается.
Низ живота у Вани уже не просто ноет, горит. Он убирает ногу, сгибает ее в колене и сильно отводит в сторону. Открывается так, как только может. Юбка, конечно, задирается, оголяя бедра, пах. Член в прозрачном плену белья. Поза, может, и стыдная, но Ване уже плевать. Он знает, что видит Рудбой. Знает. И хочет, чтоб он это видел.
Это срабатывает, блядь. Весь контроль с Рудбоя осыпается ненужной шелухой. Он последний раз сжимает себя, оттягивает яйца. Утирает пот со лба трясущейся рукой, облизывается почти голодно. И сморит так, что Ваню затапливает восторгом и предвкушением.
Рудбой показательно перекладывает смазку, так, чтобы под рукой была. И ведет по Ваниной ноге, той, которая согнута в колене. От задней части бедра до промежности. На вход он только надавливает подушечками пальцев и руку сразу убирает. Ваня даже не успевает толком возмутиться. Потому что Рудбой наклоняется так, что лицом оказывается у него в паху. Он дует на ноющий член, потом проводит по всей его длине кончиком носа, втягивая в себя запах. Это ощущается вдруг так откровенно и так горячо, что Ваня даже не пытается двинуть бедрами. Боится шевельнуться, хотя прикосновения и нужны. Чертовски нужны. Он ждет, что Рудбой приласкает его хоть как-то, губами, языком, плевать чем, но тот снова двигается. Оказывается лицом там, где голая кожа, между ягодицей и резинкой чулка. Ваня привстает на локтях. Ему нужно видеть. Подвязка, прилично съехавшая от постоянной возни, оказывается сейчас в каких-то миллиметрах ото рта Рудбоя. Тот кидает на Ваню быстрый взгляд, коротко целует обнаженное бедро и только потом поддевает подвязку зубами, перехватывает удобней. Она снимается хорошо, легко скользит по чулку. И, наверное, снять ее можно было секунд за пять. Но Ване кажется, что Рудбой растягивает это представление на часы. Он выпускает вещицу из зубов, снова подхватывает, не забывая обдать Ванину ногу влажным дыханием. Или поцеловать. Или облизать. Или сделать что-то еще, от чего рассудок совсем перестает реагировать на происходящее, погибнув под натиском очередной волны возбуждения.
Когда Рудбой заканчивает эту пытку, садится на постели, держа подвязку в зубах, у Вани нет сил уже больше ни на что. Ни на провокации, ни на поддразнивания, ни на соблазнения. Он дает себе обещание, что если ничего не изменится прямо сейчас, он начнет решать проблему самостоятельно.
- Нам ее надо в кого-то кинуть? – Рудбой сначала говорит невнятно, но потом догадывается убрать подвязку изо рта. Рассматривает ее с интересом, крутит в пальцах.
- Нет. – Ваня отвечает на автомате, не задумываясь особо. Вид Рудбоя, который пытается вести себя невозмутимо, но дышит часто-часто и поверхностно, интересует его куда больше. - Та, что остается на левой ноге – для брачной ночи. Один из символов невинности невесты, хранится в семье, как память. Гостям бросают с правой.
- Даааа? – Рудбой вдруг хватает Ваню за щиколотку второй ноги, правой, той, что была без подвязки, и вдруг дергает на себя. Подтаскивает ближе. Не больно, но неожиданно. Ваня теряется, откидывает на постель и охает. Фата съезжает уже совсем в бок, а юбка неудобно перекручивается под поясницей. А Ваню почему-то прошибает восторгом. Все, игры кончились. – Память о невинности невесты нашей семье очень, очень пригодится.
Рудбой выдавливает на пальцы смазку, показательно так, красуясь и не спеша. Отбрасывает ее в сторону. Снова наклоняется над Ваниным пахом, но больше не тянет, мокро проводит по тонкой ткани языком. По яйцам, члену. Смачивает слюной, ласкает губами. И толкается – наконец-то – пальцами другой руки. Входит сразу глубоко, резко. Хорошо и правильно. Ваня захлебывается воздухом, стонет. И понимает, как же охуенно. Как здорово, что это не первый раз. Потому что не нужно подстраиваться, терпеть, ждать, перебарывать себя. Что можно сразу – податься навстречу, впустить. И окунуться в горячее, выматывающее удовольствие.
У Рудбоя длинные и очень, очень умелые пальцы. И язык – горячий, бесстыжий, невозможный. Он вылизывает и кружево трусиков и шов шнуровки, и … там, ниже. Место, где его пальцы вбиваются внутрь, входят в Ваню. Он делает что-то невероятное. Грязное, безумное. Трется щетиной по гладкой безволосой коже. Которая и так, блядь, слишком чувствительная. Ваню уже почти трясет. Ощущений-впечатлений-чувств слишком много. Широко разведенные пальцы в заднице, растягивающие и поглаживающие мышцы. Язык, который то вылизывает растянутый вход, то ласкает мягкими движениями текущую головку. Нежная кожа промежности, горящая огнем от каждого касания.
Рудбой вгоняет пальцы особенно резко, сильно. Он стонет громко, хрипло. Прикусывает чувствительное место, между пахом и бедром, сжимает зубы, оставляет болезненный укус.
- Сними их с меня. – Ваня не говорит, сипит себе под нос. Но Рудбой слышит. Он вдруг отодвигается. Целует уже в губы. Но пальцы так и держит глубоко внутри.
- Снять? Нет. Рано. Хочу трахнуть тебя прямо так, в них. Потерпишь?
- Я… - Как, интересно, можно отвечать на вопрос, когда тебя выворачивает удовольствием? Ваня не соображает уже нихуя, трясет головой, то ли отказываясь, то ли соглашаясь.
- Хороший мой… - Рудбой вылизывает ему рот, глубоко толкается языком. В таком же темпе, как толкается пальцами внутри. Он шепчет еще что-то, но Ваня не понимает. – Перевернись.

Слова Рудбой доходят не сразу. Он теряется окончательно. Тянется за поцелуем, но падает обратно на постель, давясь стоном, от очередного резкого движения в заднице. Понимает, наконец, что он него хотят. Ваня пытается найти точку опоры, собрать себя в кучу, чтобы развернуться. И с пальцев сняться пытается – тоже. Но Рудбой, скотина, не дает. Тихо смеется, шепчет “нет, давай так”. Помогает, блядь. Придерживает за талию, ногу перекидывает, юбку, сука поправляет, чтобы не задиралась. А Ваню колотит уже. От кайфа, от непристойности происходящего, от снова проснувшегося стыда. От Рудбоя – возбужденного, потерявшего, кажется, последние крохи приличия.
Сначала Ване так проще. Прятать горящее лицо от Рудбоя, не видеть ничего. Но руки, упирающиеся в постель, дрожат. Колени в скользких чулках разъезжаются. Не знать, что будет в следующую секунду, слишком волнительно. Ждать - тяжело, выматывающе. Но Рудбой снова шевелит пальцами, застывшими на то время, пока Ваня разворачивался. Теперь он двигает ими мягко, почти незаметно. Недостаточно. Второй рукой он задирает юбку чуть ли не до лопаток. Гладит ягодицы через белье, щекотно проводит короткими ногтями. Он снова шепчет, лихорадочно и сбивчиво, но теперь Ваня слышит. Каждое слово. Про то, какой он, Ванечка, красивый и горячий. И про “видел бы ты себя сейчас, котик”. Про то, как Рудбой хотел бы его вылезать всего, особенно внутри, так глубоко, как только достанет языком. Про то, как “в другой раз – обязательно”. И про то, как не может больше терпеть.
Это слишком. У Вани слабеют, подгибаются руки. Он утыкается лицом в подушку, просто больше не в силах стоять на четвереньках. Рудбой почти рычит, тихо чертыхается. И вытаскивает пальцы. Без них Ване пусто и неприятно, но он прекрасно понимает, к чему все идет. Поэтому терпит. Только пытается спину прогнуть еще сильней.
Рудбой не нежничает. Он входит сразу, тянет Ваню на себя за талию, находя удобный для них обоих угол. Резко двигает бедрами. Сильно, мощно. От первого движения у Вани перед глазами темнеет. По позвоночнику прокатывает раскаленная, сладкая волна. Отдается в каждой клеточке, в каждом нервном окончании. Он стонет благодарно. Потому что да, вот так, охуенно, слишком хорошо. И Рудбой понимает. Так и двигается на грани грубости, но нежно гладит по лопаткам, целует позвонки. Входит до основания с громким хлопком бедер о бедра, держится одного быстрого выматывающего ритма.
Ваня балансирует на грани. Его трясет уже всего, от кончиков пальцев до, кажется, кончиков волос. Фата лезет в лицо, мешает нормально дышать, но хоть чуть-чуть приглашает громкие стоны и всхлипы. Он хочет кончить, так хочет, что не низ живота почти огнем горит. Но не может. Даже дрочить – через проклятые трусики – не получается. Он пробует завести ладонь под них, но не выходит: слишком тесно. Движений через ткань недостаточно. Не хватает совсем немного, но за это “немного” никак не получается перешагнуть.
Рудбой входит очередной раз, глубоко и сильно. Внезапно останавливается, замирает. И Ваня всхлипывает в ебучую фату. Он чувствует палец прямо там. У входа. У растянутых, натертых мышц. Он не проскальзывает внутрь, просто гладит, касается, чуть-чуть оттягивает. А Рудбой накланяется ниже, обжигает влажным дыханием ухо, вылизывает мочку, легонько сжимает зубы.
- Мне притормозить?
- Иди на хуй. – Состояние почти-оргазма выматывает. Ваня бы сказал, что ему уже плохо, но на самом деле так хорошо, так одуряющее хорошо, как ему не было еще ни разу. Он вздрагивает всем телом, пережидает, пока очередная сладкая волна чуть отпустит. И подается назад, на Рудбоя. Чтобы, блядь, шевелился.
И Рудбой понимает. Снова, без слов все понимает. Он убирает палец от входа, но сильно, больно трогает ягодицы. Сжимает их, лапает, разводит в стороны, снова сводит вместе. И двигается опять – возможно, чересчур. И, возможно, так, что Ваня потом ноги сдвинуть с трудом сможет. Но сейчас это необходимо. Без этого сейчас – никак.
Ваню ноги совсем не держат, разъезжаются окончательно. Даже в капроне – колени уже пылают, пекут. Ему жарко, ему душно. И ему слишком хорошо, и слишком хочется кончить. В какой-то момент их стоны переплетаются. Рудбой вдруг останавливается, выдыхает сиплое “блядь, не могу”. А потом – громкий треск ткани, обжигающее короткое ощущение на ягодицах. И в первую секунду Ваня не понимает ничего, только чувствует, что все, свободно, легко. Члену ничего не мешает. Он даже не успевает ничего сделать, не успевает сам скользнуть под юбку. Рудбой опережает. Он просто гладит, толком не дрочит Ване. Трогает прямо через легкую пышную ткань. Сжимает головку, проводит по стволу. И снова двигает бедрами, снова трахает так, что Ваня окончательно падает на постель. Его захлестывает великолепной удушающей волной. Он чувствует Рудбоя сверху, тяжего, жаркого. И его руку у себя в паху, пусть через оборки и слои юбки – но чувствует. А потом Ваня тонет. Захлебывается. Теряет связь с реальностью и самим собой. Его ломает, крутит, выворачивает долго, бесконечно. Кажется уже, что это не кончится никогда. Или что сердце не выдержит, взорвется просто от кайфа и удовольствия. От выматывающего, опустошающего наслаждения.

Ваня все ждет, что вот сейчас, вот сейчас дыхание в норму придет. Что сердце перестанет колотиться. Что руки-ноги перестанут трястись. Но все никак. Он чувствует, отдаленно, смазано, как Рудбой выходит. Как трогает его между ног, лезет бесцеремонно пальцами. И как мокро после него внутри – тоже чувствует. Колени горят. Каждая мышца в теле гудит и ноет. Задницу саднит, холодит и одновременно не слишком приятно стягивает от остывающей влаги. Ваня чувствует себя грязным и мокрым от пота от затылка до пяток. И еще – хорошенько, отлично выебанным, да. Другого, более точного определения найти, пожалуй, нельзя. Он пытается шевельнуть хоть пальцем, но организм протестует. Ваня уже решает, что похуй, полежит так месяцок-другой, ничего, но Рудбой помогает, аккуратно переворачивает его на спину. Он тоже весь мокрый, растрепанный, и глаза у него все еще черные, с огромным зрачком. Но он такой довольный, счастливый, что у Вани губы против воли расползаются в уставшей улыбке.
- Охуеть. – Рудбой говорит не слишком внятно, все еще пытается отдышаться. И сонно моргает, как будто собирается отключиться в любую секунду. – Это было… охуеть.
А Ваня, собрав все оставшиеся силы, поднимает правую руку, вертит кольцом прямо перед лицом Рудбоя. Любуется. Ими обоими любуется.
- Дааааа. – Найти удобное положение все никак не удается, и Ваня решает забить. Вот сейчас он немного полежит, а Рудбой потом обязательно обо всем позаботиться. На то он и Рудбой. Кстати об этом. – Извини, что я кольца взял. Случайно их нашел.
- Ты ведь шутишь, да? – У Рудбоя смешной сейчас вид. И типа возмущенный, и неприкрыто счастливый. Он целует Ваню мягко, неторопливо. Любяще. – Я даже представить не мог… - Он замолкает вдруг, выглядит почти смущенным.
- Жалко, что бабки в конвертиках от гостей не посчитать. Так была бы настоящая первая брачная ночь. – Даже на смех тело отзывается ломотой, и Ваня охает от неожиданности. – Хотя вместо этого мы можем подбить твой бюждет.
- В смысле? – Рудбоя опять достает шампанское, опивает жадный глоток. Морщится. Выдохлось уже, да и нагрелось, наверное.
- В прямом. Ты же не думаешь, что я это все на свои кровные покупал? – Ваня поддевает пальцами то, что осталось от трусиков, приподнимает тонкую тряпочку с неровным краем и оторванным кружевом. – Очень расточительно. Ты хоть знаешь, скол…
Рудбой перебивает, затыкая его поцелуем.
- Плевать. Еще купим.
Ваня решает не спорить. Действительно ведь плевать. Мысли, вялые и неторопливые, путаются и не хотят выстраиваться во что-то логичное. Но зато Рудбой отстегивает мятую фату и снимает мешающий уже чокер. Он что-то рассказывает Ване, гладит его по бокам и даже опять пытается лезть между ног. Сопротивляться не то чтобы лень, просто день сегодня… все-таки особенный . И сообщит о том, что ту самую любимую толстовку Рудбоя он случайно постирал вместе с тем самым важным номером, Ваня как-нибудь в другой раз. Семейную жизнь все-таки нужно начинать с хорошего.

Fin