Ваня приближается тихо, но Рудбой сидит в наушниках, все равно не слышит. Тишину комнаты нарушает только стук клавиш. Сердце колотится так, что вот-вот проломит грудную клетку, а по позвоночнику, пояснице, лопаткам бегут мурашки, оставляя щекотную волну. Ваня убирает кольца на тумбочку у постели, а сам подходит к Рудбою со спины, тянет наушники с головы и наклоняется к самому уху.
- На паузу поставь. И не оборачивайся.
- Блядь, что за фокусы, Вань? То игноришь, когда я… - Светло не дает сказать. Перебивает.
- Пожалуйста.
Рудбой расслабляет напряженные плечи, недовольно откладывает наушники. Он не оборачивается, и Ваня наклоняется ниже, коротко целует его в щеку. Тянет с него футболку, отбрасывает на стол, а потом накидывает Рудбою на глаза повязку. Затягивает узел.
- Эй?
- Это ненадолго. Не туго? Только не подглядывай.
Они смешно двигаются к кровати. Рудбой спотыкается, а Светло старательно пытается не выдать себя раньше времени, не дотронуться какой-нибудь компрометирующей деталью.
Когда добираются до кровати, Рудбой почти стягивает повязку, задевая подушкой, но сам поправляет, видимо, приняв Ванины правила игры. И бедра послушно приподнимает, когда Ваня тянет его штаны с бельем вниз. Только хмыкает понимающе. Во рту пересыхает. Рудбой, красивый такой, большой, с татухами этими своими варварскими и непонятными. С длиннющими ногами и расслабленным крупным членом, лежащем на бедре. Его Рудбой, целиком и полностью его.
Ваня берет коробочку с кольцами, открывает ее заранее, чтобы потом не возиться. Садится сначала просто на кровать, а потом все же не выдерживает, забирается на Рудбоя верхом, седлает бедра. Тот выдыхает сразу громко, дергается. Чувствует обнаженной кожей чулки. И белье, наверное, тоже.
- Бляяяя. – Он тянется руками, вслепую гладит Ваню по коленям, но не поднимается выше. Сжимает, проводит сильными пальцами по чашечкам. Чуть щекотно, приятно. – Что там у тебя? Я смотреть хочу.
- Значит, смотри. – Ставит коробочку Рудбою на живот, открытой стороной к лицу. Вот сейчас – страшно. Волнительно и чуть тревожно. Первая реакция - самая искренняя. – Можешь снимать.
Это красиво. То, как Рудбоя скручивает за секунды, сразу, как вышибает из него воздух и затапливает эмоциями. Как он мечется взглядом, не зная, куда смотреть в первую очередь. И глаза его сразу перестают быть светлыми, становятся темными и чуточку жуткими. Он подается ближе, собирается привстать, а потом, замечая кольца, резко опадает обратно.
Ваня достает нужное, большее кольцо, не глядя, на ощупь. Научился различать их за несколько дней. Тянет ладонь Рудбоя на себя. Ту, которая сжимала его левое колено. Кольцо чуть цепляется за выступающий сустав, не хочет проскальзывать. Не придумав ничего лучше, Ваня облизывает нужный палец, размашисто, влажно, мокро задевая прохладный ободок. Рудбой смотрит так, что все внутренности сплетаются в плотный клубок и исполняют какой-то сумасшедший танец. Под его взглядом волнения заканчиваются, превращаются в чистое концентрированное счастье. Вкусное, колючее, как шампанское. Когда кольцо опускается до конца, Ваня расплывается в широкой улыбке. Просто не в силах удержаться. Немного ерзает, усаживается поудобней и кивает на коробочку.
- Я свое тоже хочу. Наденешь?
- Вааааань… - Рудбоя руки совершенно не слушаются, а голос его звучит ласково-ласково. Он вдруг так сильно нервничает, волнуется по-настоящему, непритворно. Пытается не показывать, как это все трогает, но получается не очень. Ваня вытягивает правую руку вперед, растопырив пальцы. Его даже потряхивает от нетерпения. Он хочет свое кольцо. Пиздец, как хочет. – Ванечка.

Они переплетаются пальцами, теми, что с кольцами, просто молча рассматривают их какое-то время. Зависают, застревают в этой секунде без возможности выбраться. Их личное, сокровенное, дорогое. Важней, чем любое свидетельство и формальные, никому не нужные “согласен”. Рудбой сейчас весь какой-то уязвимый, трогательный. Откровенный. А у Вани сердце щемит. От того, как здорово быть влюбленным. Чуточку зависимым. От того, как не представляет уже другой жизни, без Рудбоя, пусть не всегда простого и понятного, но замечательного и просто невероятного. Все эти чувства: привязанность, нежность, любовь, - переполняют, требуют выхода. И кажется, что, если сейчас не сделать хоть чего-нибудь, то можно просто взорваться.
- Раз мы покончили с официальной частью, предлагаю перейти к празднованию. – Голос дрожит, но сейчас за это вообще не стыдно. Сейчас это правильно. Но потом Ваня взглядом цепляется за торчащий из-под подушки кусок ткани и чертыхается. Ну вот. Знал же, что по-любому что-то забудет. Вытягивает галстук, накидывает его Рудбою на шею и чуть затягивает, оставляя его свободно болтаться. – Вот теперь точно все, с официозом – все.
- Серьезно? Слизерин?
- Я не виноват, что в семье нет других галстуков.
Слово “семья” кружит голову. И, похоже, не одному Ване. Рудбой отмирает, тянет его на себя. Целует жадно, вылизывает, прикусывает губы. Он что-то шепчет почти безостановочно, гладит по ногам, бедрам. Одну руку уводит выше, сминает юбку, не заныривая под нее. Еще выше, на поясницу, лопатки, шею.
- Какой же ты у меня… - Рудбой гладит уже по щекам, одной рукой поправляет фату, смеется Ване прямо в губы. – Сумасшедший. И красивый. Ты хоть знаешь, какой ты для меня красивый?
В ответ Ваня может только мотать головой и улыбаться, глупо-глупо. Кольцо Рудбоя касается щеки, чуть холодит, напоминает, что да, блядь, они это сделали. Только что.
- Шампанское сейчас принесу. Надо же отметить.
Он выворачивается, пытается встать, но Рудбой ловит его, мешает. Лезет наглыми руками, хватает за бедра, сжимает сильно. Многообещающе.
- Нахуй шампанское. Сюда иди.
- Веди себя хорошо! - Ваня притворно возмущается, но даже на два шага до спрятанного на балконе бухла отойти сейчас сложно. Убирать шампанское в холодильник на кухне Светло не решился: соваться в таком виде к закрытому там Грише все-таки совесть не позволила.
Идет к двери балкона, специально покачивая бедрами. Юбка щекотно колышется, задевая ягодицы. Ваня чувствует, ощущает на себе пристальный взгляд Рудбоя, и заводится так сильно, что ноги с трудом переставляет. Мыслишка, что действительно, нахуй это самое шампанское, появляется, но он ее прогоняет. Ничего, пару минут ожидания еще никого не убивало.
Прохладный воздух остужает горящее лицо, но ненадолго. Ровно до того момента, пока Ваня не натыкается на жадный взгляд Рудбоя, возвращаясь в комнату. Сразу хочется сдаться на милость и предоставить полный карт-бланш. Но сдерживаться – пока удается. Идет медленно, не торопясь. Останавливается у компьютерного стола, ставит на него бутылку, а сам чуть наклоняется, поправляет чулок, демонстрируя подвязку. Рудой с кровати сдавленно матерится и чуть ли не скулит.
- Ванечка, ты думаешь, я железный, да? Я очень, очень хочу вести себя хорошо, но ты, блядь, доиграешься сейчас.
- Серьезно? Пять минут, как кольцами обменялись, а уже угрозы пошли. Не ходите девки замуж. - Ваня старательно поправляет юбку, немного крутится на месте, но все же забирает бутылку и идет к кровати. – И что же ты мне сделаешь?
Останавливается вплотную, упирается коленями в матрас, а Рудбой как-то молниеносно оказывается рядом. Трогает пышные оборки юбки, задевает пальцами подвязку. Другой рукой проводит Ване по животу, сминает топ, и тут же ведет ею выше. Сжимает легонько сосок через гладкую ткань. Затем другой, уже сильнее. Потом придвигается еще ближе, щекотно дышит в пупок, коротко лижет.
- Все, что захочешь, сделаю.
Все ощущения выкручены на максимум. Кажется, что нервных окончаний в теле стало в десятки, сотни раз больше. Что даже те места, которые раньше не отзывались, теперь горят от малейшего прикосновения. Под темным, поплывшим от желания взглядом Рудбоя, Ваня теряет малейшую волю. Пытается стоять прямо. Пробует открыть шампанское, хотя руки не слушаются, и поддеть проволочку удается не сразу. Пробка слетает с громким хлопком. Пены не слишком много, но она все равно льется через край, на юбку, топ и чуть-чуть на Рудбоя. Первые несколько глотков Ваня делает сам. Пузырьки щекочут нос, холодный напиток приятно охлаждает, смачивает пересохшее горло. Следующий глоток уже делает не для себя. Набирает шампанское в рот, наклоняется к Рудбою, целует. Тот понимает без слов, послушно открывается, жадно сглатывает, но все равно большая часть льется мимо. Они пьют так еще несколько раз, пока у Вани не начинает шуметь в голове. Вряд ли от алкоголя.
Пока отставляет бутылку на пол, Рудбой достает смазку и пару резинок. Ваня, сомневаясь буквально пару секунд, сгребает презервативы обратно в тумбочку. Он старается игнорировать свои снова заалевшие щеки и уши, но вот немой вопрос Рудбой не замечать не получается.
- Что? – Он пытается делать вид, что ничего такого не происходит. Что событие рядовое. Что вообще день сегодня простой и ничем не выделяющийся. Каждый день у них такой. – Ты же сам пару недель назад сказал, что чистый по всем статьям, даже справку показывал. Я - тоже.

Рудбой просто откидывается на спину. Одну руку закладывает под голову. Второю ведет вниз, сжимает в кулаке стояк. Не двигает ладонью, только держит. Убирает сразу же, стонет сквозь зубы. И глаз с Вани не сводит. Безумных, с поплывшим широким зрачком.
- Ты меня сегодня решил прикончить?
- А что, ты против? – Ваня забирается на кровать, но не приближается совсем. Только кладет ладонь Рудбою на колено. У того стоит уже хорошо так, крепко. И Ваня облизывается против воли. – Ты не слишком устал, как думаешь?
- Смотря для чего. Если для пиздежа, то очень устал. – У Рудбоя бедра подрагивают. Это не только видно, но и чувствуется ладонью, скользящей вверх. Мышцы под Ваниными прикосновениями словно каменеют, а голос у Рудбоя срывается. – Котик, ты можешь перестать издеваться? У меня яйца сейчас лопнут.
- Не лопнут, не волнуйся.
Ваня так и остается чуть сбоку, но двигается, чтобы оказаться ближе. Сначала целует Рудбоя, отпуская себя, забываясь и теряя контроль, но все же находит в себе силы отстраниться. Опускается ниже. Наматывает галстук на кулак, несильно, просто пробуя. Отпускает. Влажно проводит языком по соскам, потом по забитому животу, вылизывает буквы, иногда задевая пупок. Он чувствует, как Рудбой гладит его по ступням, лодыжкам, немного щекотно, но от легкой ласки - мурашки по всему телу. Он все еще чувствует свое возбуждение, члену тесно и неудобно в узком белье, но это отступает на второй план. Сейчас – хочется делать хорошо. Ну и пользоваться тем, что мозги и все сомнения берут выходной, отдавая власть инстинктам и желаниям.
Спускается еще чуть ниже, сначала просто выдыхает, потом проводит языком на пробу. Самым кончиком, потом смелее, больше. Добавляя слюны. Ловит сознанием довольный стон Рудбоя, двигается уже уверенней. Сам не знает, откуда и почему эти проблемы, но раньше с отсосом не особо складывалось, не получалось и все. Сейчас Ваня просто хочет . По-настоящему хочет. Сделать нормальный, полноценный минет. Чтобы Рудбой не деликатничал и давал заднюю, как только заметит малейший дискормфорт. Чтобы слюна текла по подбородку, а челюсть ныла. Чтобы пряный, насыщенный привкус спермы ощущался на языке еще долго.
Даже от мыслей ведет. От чужих прикосновений, все более жадных и наглых, - ведет еще сильнее. Ваня чуть оглядывается, смотрит на Рудбоя затуманенным взглядом. Вот даже сейчас, голый, потный, растрепанный, со стеклянными от возбуждения глазами, - красивый, сука.
- Я собираюсь тебе отсосать. Нормально отсосать. Не останавливай меня, усек?
- А отвлекать тебя можно? – Рудбой уводит одну ладонь выше, до самого верха чулок, забирается пальцами под резинку.. Чуть приспускает подвязку, но сразу возвращает на место.
- Ну попробуй. Но тогда за результат я не отвечаю.
Увлекает, затягивает неожиданно быстро. Поза не слишком удобная. Одна рука, которой Ваня упирается в постель, быстро затекает. Вторая, пальцами которой поглаживает Рудбоя по потяжелевшим яйцам, - тоже почти сразу устает. Но ощущение теплого, твердого члена на языке, под губами, все компенсирует. Рудбой хрипло постанывает почти безостановочно, уже не гладит Ванины ноги, а крепко сжимает, на грани приятной боли. Взять слишком глубоко не получается, но Ваня расслабляется всеми силами, опускается так низко, как только может. Чтобы потом отдышаться - мягко лижет головку, собирая мутные капли. Проходится языком по всему стволу до самых яиц. Там тоже – мокрые, размашистые движения, иногда совсем легкие, невесомые. Иногда – почти укусы. Колени устают, и Ваня немного меняет положение, разворачивается ногами в сторону изголовья. И от громкого стона Рудбоя, сам почти готов кончить. И только потом вспоминает, осознает до конца, как сейчас выглядит сзади.
Пальцы Рудбоя почти стразу - на украшенных кружевом ягодицах. Через секунду ныряют еще ниже. Ваня забывает вдруг и об отсосе, и обо всех своих планах. Только чувствует тепло чужого прикосновения в паре сантиметров от того места, где оно нужней всего. Рудбой, сука, не делает ничего. Только продолжает выдыхать с громкими всхлипами и кружит по тонкой ткани трусиков, не дотрагиваясь до голой кожи. Не податься сейчас назад на пальцы – героический подвиг. Ваня заставляет себя, снова обхватает влажную солоноватую головку губами. И протестующее стонет прямо так, с занятым ртом, потому что пальцы теперь пропадают даже с ягодиц.
Последний раз проводит языком, выпускает член изо рта. Сжимает зубами чувствительную кожу на бедре, пока легонько, только намекая. Зализывает. Снова кусает, уже сильнее. Ждет. И все равно оказывается не готов. Первое касание вышибает дух и пускает раскаленную лаву по венам. Рудбой проводит чуть влажным пальцем, не от смазки, скорей от слюны. Кружит, не касаясь входа, не доходя каких-то миллиметров. Дразнит, сука. Ваня прогибает спину чуть сильней, подается назад и сжимает зубы уже нормально, прикусывает кожу всерьез. В ответ Рудбой только тихо довольно смеется. Но водит все так же, мягко, рядом. Не там и не достаточно. Добавляет другие пальцы. Они поддевают край отверстия бывшей шнуровки, оттягивают. Но почти не трогают кожу. У Вани от желания перед глазами все скачет. Он шумно дышит, забывая обо всем на долгие секунды. Ему сейчас нужно хоть что-то. Подхватывает член губами, насаживается одним движением. Так, что головка упирается и мешает дышать. Двигает головой, не выпуская до конца, скользит по всему стволу губами. Возвращается, опять насаживается с влажным, пошлым звуком. Рудбой дергается всем телом, протяжно стонет. И сдается. Он не входит пальцами, только гладит. Потирает, надавливает, не проникая глубже. Второй рукой ведет Ване по промежности, пробегает ладонью по яйцам. Затем - дальше, выше до пережатого члена. Дразняще, медленно проводит по всей длине через тонкую ткань белья. И только потом толкается пальцем, надавливает. Входит совсем чуть-чуть, но сейчас и от этого – жаркая волна по всему телу. У Ваня колени разъезжаются, в голове пусто-пусто. Он утыкается лбом Рудбою в бедро, пытается хоть чуть-чуть привести дыхание в порядок. Не выходит. Позволяет себе раствориться в ощущениях, в невесомых касаниях на затянутом кружевом члене, в пальцах, медленно растягивающих вход. Рудбой толкается уже двумя, без четкого ритма. Просто глубоко вставляет, до самых костяшек, потом выходит иногда совсем, кружит по мышцам легким движением. Снова резко внутрь. Или замирая, входя только одной фалангой.
Это сводит с ума. Этого мало. И слишком много – тоже. Ваня опять касается горячей бархатистой головки. Но только кончиком языка, водит легко, не пропуская глубже. Рудбой что-то говорит, но из-за шума в голове, от стука в висках, ничего не разобрать. Как чувствует движение внутри, глубже, сильнее – Ваня в ответ ртом насаживается на член и сам. Как только пальцы замирают или выскальзывают – отстраняется тоже.
Находят общий ритм не сразу. Рудбой все пытается дразнить, меняет скорость и силу, но бедра у него уже дрожат крупной дрожью, живот поджимается. Он трахает Ваню пальцами глубоко, сильно. Хорошо так, правильно. Удерживаться в том же положении становится все сложнее, но хочется, чертовски хочется довести задуманное до конца. Уже и челюсть болит, и слюна по подбородку. Но Ваня знает, что осталось немного. Не меняет ритм. Поглаживает поджавшиеся яйца. Насаживается так, что горло перехватывает спазмом. Приподнимается, только чтобы сделать вздох, повторяет движение. Уже даже пальцы, там, глубоко внутри, не так важны. Собственные ощущения сейчас смазанные, второстепенные. Хватку в своих волосах почти не чувствует, так, замечает краем сознания. Ему плевать, хочет ли Рудбой отстранить его, или наоборот. Только отодвигается на пару секунд, чтобы глотнуть воздуха, быстро облизывает текущую головку. Помогает ладонью, проводит сильно, от верха, до самого основания. И буквально надевается ртом. Одним резким, быстрым движением. Давится немного, захлебывается собственным стоном и чужой спермой. Потому что пальцы вбиваются внутрь, уже не разобрать, сколько именно. Они глубоко, очень, блядь, глубоко. Проезжаются по нервным окончаниям, тянут мышцы на грани боли. Охуенно.
Ваню ломает собственным возбуждением. Он сам снимается с пальцев, хотя хочется – обратного. Больше, грубей, сильнее и глубже. Мягко целует расписанный тату дрожащий живот, подбирает языком пару белесых капель. Горло чуть саднит, а в голове пусто-пусто. Легко. Ваня знает, что это не последний раз. Теперь – нет. Теперь – он распробовал.
Рудбой пытается привстать, но у него вид у него совершенно, абсолютно беспомощный. Обдолбанный. Охуенный вид, правда. Ваня переступает затекшими коленями, разгибается, упираясь в постель уже обеими руками. И ложится под теплый, родной бок. Рудбой что-то шепчет, сразу прижимает к себе. Шевелится вяло, тяжело, но Ванин рот вылизывает жадно, глубоко проникая языком. Собирая остатки собственного вкуса. И с каждой секундой расслабленности в его движениях все меньше. Уже и наглые руки повсюду. Задирают юбку, трогают бедра, слегка надавленные чулками. Гладят живот, выкручивают соски. У Вани больше нет ни сил, ни желания вести, навязывать свои правила. Он подставляется, раскрывается. И только бесстыже разводит ноги шире.
- Все, наигрался? – Рудбой нависает сверху, накрывает всем собой. Смотрит с легкой насмешкой и обещанием. А еще с похотью – яркой, неприкрытой, вкусной. Такой, от которой сердце сбивается с ритма и проваливается куда-то в желудок. Он скользит раскрытыми губами Ване по щеке, подбородку. Тянет зубами за чокер, легонько пережимая шею. Потом поднимается. Чтобы опять - глаза в глаза. – Теперь моя очередь.
Ваня зажмуривается на секунду, хрипло стонет, но послушно кивает. И соглашается на все.

tbc