есть мерч у антихайпа
у антию он есть
а нас вполне устроят
футболки и трусы

"еноты любят снизу"
"пиздец, опять дрочить"
"гореть не может пепел"
"но всё-таки горит"

и так пошли аноны
все к локи на концерт
тот смотрит на футболки
"еноты снизу класс"

— Это почти как езда на велосипеде, — авторитетно заявляет Ванечка, откидываясь на кровать. «Ржать, пока кончаешь — ачивка разблокирована», думает Ваня и тихо стонет, то ли от удовольствия, то ли от смеха, то ли от всего вместе.
Ванечка вытирает рукой рот, облизывается задумчиво, глядя в потолок.
— Ну чего ты ржешь, дядь, серьезно, сколько мы не виделись? Пять лет?
— 17 ноября шесть будет, — Рудбой поворачивается набок, лениво водит кончиками пальцев по Ванечкиной груди. Дыхание всё еще сбитое.
— Вот, почти шесть. А я всё еще могу тебя не только по щелчку пальцев завести, — в голосе Фаллена нескрываемое самодовольство, — но и отсосать так, что ты, как пацан, за пару минут кончишь.
— Да, ты помнишь, — Ваня улыбается. Фаллен и правда отлично помнит, как сделать так, чтобы Рудбой завелся так что наплевал на все дела и поехал к нему, что стонал в голос, наплевав на соседей за стенкой.
Только вот и Ваня кое-что помнит.
Он придвигается поближе, совсем уж вплотную, закидывая ногу на Фаллена, утыкается носом в волосы, счастливо вдыхает такой знакомый запах и шепчет, выдыхает почти в ухо.
— Ванечка, chcę cię.
Гладит по вздрагивающему животу, запускает пальцы под резинку трусов, поглаживая член.
Ванечка замирает как загипнотизированный и кажется, даже не дышит. Прижимается только теснее, и рукой сильнее прижимает Ванину руку.
Рудбой со смешком, от которого Фаллен весь гусиной кожей покрывается, отодвигает ванечкину ладонь — ему тоже не нужны подсказки, он и так всё прекрасно помнит, как двигать ладонью, с какой силой сжимать, как другой рукой невесомо почти касаться мошонки.
— Wiesz, tak bardzo za tobą tęskniłem…
Хуй его знает, почему Фаллена всякий раз так заводит, когда Ваня шепчет что-то ему в ухо на польском, неважно даже что — хоть таблицу умножения можно в такие минуты шептать. Только Ваня шепчет другое. То, что так страшно говорить на русском. То, о чем самому себе признаться страшно, блядь.
— Tak bardzo cię potrzebuję. Jak powietrze.
Фаллен почти всрикивает уже, лихорадочно поддает бедрами, стонет беспомощно, Ваня как завороженный всматривается в его лицо и аккуратно ловит языком крошечную слезинку, скользнувшую по виску.
— Кocham cię, — Ваня выдыхает это, когда Ванечка кончает. Утыкается лицом в чужое плечо, и счастливо улыбается, слыша хриплое.
— И я тебя.
Это и правда как езда на велосипеде. Тело все помнит, достаточно просто начать двигаться — наконец-то навстречу друг другу.