анончик, все хуйня, кроме твоего внутреннего котика, и он возмурчит вновь с новой силой!
мррррррр

ааааааа, анончики, какие вы коты! всех обнимаю и спасибо-спасибо за позитив, это сразу делает так хорошо!
резервация охуенно.
можно мне даже никого не вносить, раз уж я отвлекаюсь (просто так уж вышло, что лучшее место поддержки все равно в рэпанонимке).
очень люблю всех и это прекрасное место

Слава с Мишей с девочками в Испанию поехали, а Ваня себе чатик завел блин с шипперами и не только.
Если даже не брать вопрос бабок, он бы никак с ними поехать не мог из-за военника и заграна. Грусть-печаль.

По-моему, Слава и Миша не одной тусой поехали, хотя хз
А эти Ванины супчики-чатики выглядят довольно депрессивно

Миша и Слава поехали вместе, Ваня не поехал с ними по простой причине - денег Ваня на Испанию не заработал.
Откуда у Славы деньги, думаю, вопросов не возникает, Миша только что организовал ЛГ, Ваня не делал нихуя, итог закономерный.
Платить за двадцатисемилетнего мужика и его девушку друзьям было бы странно.

Последний анон пишет так, как будто с Ваней из одного кошелька кормится.
Ты или пиши, так мол и так, Ванин личный бухгалтер, или пиши "кажется", "Имхо".
+ соглашусь
Для загранки в любом случае нужен паспорт и виза. Даже будь у Вани бабки, он туда не успел. Визовый тур не за день покупается, а Слава в Европе не был пока для Шенгена
/MORE]

Можно было бы решить, что Ванька спит - дышит глубоко, ровно, и почти не шевелится. Выдают только блестящие в полумраке глаза, косит их, чтобы хотя бы немного видеть, что чужие руки творят с его спиной, да периодически вырывающиеся выдохи - те самые, которые совсем чуть-чуть не смех. Даже когда ватка, смоченная перекисью, касается тёмных в полумраке разводов полос от ударов, кажется, будто мышцы сотрясаются от беззвучного смеха, а не от боли.

Под бёдрами тепло чужого тела, Ваня сидит, бесстыдно оседлав чужую голую задницу, и, сосредоточенно сведя брови, аккуратно промокает ссадины. Рассвет опаздывает, на дворе почти смущённо мнётся осень - вроде бы лето ещё, но с залива начинает задувать ледяным, и с каждым днём утро приходит всё позже.
Ваня пишет свои грустные треки, не может сопротивляться сезонной меланхолии, дует всё так же много, дурит с какими-то левыми чуваками в телеграме. Жизнь катится, почти не меняясь: увеличивается число прожитых лет, месяцев, дней, секунд, Питер всё такой же меланхоличный, немного призрачный, немного монументальный, и серая Нева радует по-прежнему. Гриша привычно укладывается горячим, тяжёлым комком в ногах ближе к утру, когда нажрётся, навылизывается и насмотрится пронзительным взглядом со шкафов.

Перед ним иногда иррационально стыдно - когда Ваня открывает дверь в комнату, в которой последние часы они с Ванькой оба матерились, стонали и целовались до исступления. В которой едва слышно посвистывал стек, а второй Ваня трясся в кровати и то пытался уйти от ударов, то подставлялся, раздвигал бёдра нетерпеливо, смотрел бесстыдно своими невозможными большими льдистыми глазами. Где Ваня Светло то с оттяжкой залеплял тёзке пощёчины, то целовал отчаянно, с какой-то подростковой, дикой нежностью, то кусался, то прижимался к тёплому боку, а Ваня Рудбой смаргивал невольные слёзы и откидывался устало на мятые простыни.

Следы от ударов похожи на штрихи и росчерки художника в творческом экстазе - хаотичные, складывающиеся в какую-то невозможно гармоничную картину. Смотришь на неё и видишь больше, чем она может сказать - здесь и безграничное доверие, и улыбчиво-недовольное “сссука, ну ты зверь”, когда Ванька надевает футболку, или неаккуратно касается спиной стены кухни, или когда рука срывается и оглаживает чуть крепче, чем хотелось.

Ваня откладывает пластиковый флакончик, отпихивает ногой упаковку ватных тампонов, наклоняется к чужому уху. Мочку можно укусить, облизать и втянуть между зубов, спускаясь к шее, наставить засосов, нашептать кучу пошлостей, прорычать очередную команду, чтобы Ванька прикрыл глаза, рыкнул, как может только он, что-то язвительное, и подчинился.
Можно всё что угодно, но Ваня выбирает невесомый поцелуй в щёку, в челюсть, в плечо. Задерживает губы на горячей коже, прежде чем выдохнуть остатки напряжения, похоти, желания вгрызаться и бить раскрытой ладонью или членом по губам, и дышит куда-то в уголок Ванькиного рта.

Сегодня Ванька спит на животе или на боку, в крайнем случае, и руки-ноги можно закидывать только ему на задницу или бёдра, где всё уже зажило и не реагирует тянущей болью на прикосновения. Но Ванька улыбается счастливо, расслабленный, совсем не грубый, несмотря на чернильную вязь по предплечью, и ради этого Ваня и живёт, наверное. Ради того, чтобы класть аккуратно голову рядом с чужой рукой, ради того, чтобы чужие пальцы вплетались в волосы, а в макушку сопели горячо и довольно. Ради разглаживающихся потихоньку морщинок на лбу и вокруг глаз, когда Ванька проваливается в обессиленный, усталый сон.

Ночь сгущается, оставляя место тишине и следующему за ней утру, пропитанному запахом кофе, раздражением Ванькиным - никак он за тридцать лет не привыкнет к чему-то, что раньше двенадцати, как бы не старался. Ваня колеблется секунды три, скидывает с себя боксёры и натягивает одеяло им обоим почти под уши, касается стопой Ванькиной голени и закрывает глаза, невольно прислушиваясь к звукам за окном.
Ванька шепчет что-то почти в тональности ветра, невесомое и нежное.

Можно идти спать.