Ого, какой римминг!

скоро приеду
Гришеньку забрать надо
переноска же у тебя, да?

Забери меня лучше, думает Ваня. Можно даже без переноски. Как-нибудь.
И пишет: “Катюх, го нахерачимся”.

Катюха не задаёт вопросов. Может быть, ей всё равно. Может быть, она слишком умна, чтобы доставать неуместным сочувствием, хлопками по плечам и “не вешай нос, Вано”. Она просто находится в семнашке, как штык, могла бы быть где угодно, звонко ржёт, бесконечно поправляет волосы, опрокидывает в себя шот за шотом и стреляет глазами, мол, Вань, догоняй!

Утром я буду об этом жалеть, думает Ваня, пока тело отрабатывает откатанный сценарий - размякнуть от алкоголя, подёргаться под, господи прости, шансон, который может быть слышен в баре только глубокой-глубокой ночью, пока все нормальные люди спят, а диджей ставит всё, что угодно, лишь бы звучало.
Утром он не жалеет ни о чём: ни о том, что шевельнуться, чтобы не сблевать, в самом деле тяжело, ни о больной голове, ни о том, что тупо и безнадёжно открывает-закрывает телегу с простынками сообщений, про Гришеньку, про переноску, про студию, про Москву, про холод в Москве, про холод в Питере, и ни одного сообщения про что-то важное, колючее, неуловимо страшное.

Всё уже давно ясно, думает Ваня, и перебивает себя тут же: апокалипсиса не случилось, всего лишь спонтанное желание нажраться в стельку посреди недели, и то, что котиковы вещи уже собраны, и всё-будет-хорошо


А Ванечка, когда приезжает, обнимает коротко, будто в последний момент передумывает, чтобы не коснуться губами щеки - так, незаметно, невесомо, зато понятно и тепло, и трещит бесконечно про работу. Охуенно, хоть и загруженно, а Москва большая, торопливая, и баров в ней будто бы в сотню раз больше, чем в Питере, каждую пятницу приходится идти за кем-то, а не самому, чтобы не потеряться. Или не признавать, что уже, не говорит Ванечка, но Ваня догадывается.
Думает, что догадывается.
Котика из рук почти не выпускает, мотаясь по квартире, как по своей - знакомой до каждого уголка, звеня кружками в шкафу в поисках своей.

Находит свою футболку - говорит, думал, что проебал где-то, и Ване становится так стыдно за то, что он ее сам тогда забрал и оставил, вытащил из собранного уже чемодана, что он быстро отбивается ворохом собственных историй, грустных и не очень. Самая грустная - про синьку, конечно, и про студию, готовую уже почти - в Питере.
Только Ванечке этого знать не обязательно совсем.
Если он не догадается сам.


напиши как доедешь, он отвечает щелчку входной двери, вдогонку отъезжающему от парадной такси - он вовсе не смотрел в окно, нет, он просто подумал.