Черный (лево) – топ, любящий жесткий СМ.
Черный (право) – боттом, любящий жесткий СМ.

Серый (лево) – любящий связывать.
Серый (право) – любящий быть связанным.

Белый (лево) - мастурбация в активной позиции.
Белый (право) - мастурбация в пассивной позиции.

Синий (лево) – любящий пытать мужские гениталии.
Синий (право) – мужчина, любящий получать пытки гениталий.

Красный (лево) – любящий делать фистинг.
Красный (право) – любящий получать фистинг.

Бордовый (лево) – любящий делать надрезы кожи.
Бордовый (право) – любящий получать надрезы.

Темно-красный (лево) – любящий делать фистинг двумя руками.
Темно-красный (право) – любящий получать фистинг двумя руками.

Розовый (лево) – любящий пытать соски.
Розовый (право) – любящий получать пытки сосков.

Светло-розовый (лево) - анальные игрушки в активной позиции.
Светло-розовый (право) - анальные игрушки в пассивной позиции.

Сиреневый (лево) – любящий боттомов-фетишистов пупка.
Сиреневый (право) – боттом-фетишист пупка.

Фиолетовый (лево) – любящий делать пирсинг, проколы.
Фиолетовый (право) – любящий получать пирсинг, проколы.

Лавандовый (лево) – любящий делать квинс.
Лавандовый (право) – любящий получать квинс.

Желтый (лево) – "золотой дождь" в активной позиции.
Желтый (право) – "золотой дождь" в пассивной позиции.

Бледно-желтый (лево) – любящий плевать.
Бледно-желтый (право) – любящий получать плевки.

Красно-белые полосы (лево) - бритье в активной позиции.
Красно-белые полосы (право) - бритье в пассивной позиции.

Золотистый (лево) – пара ищет боттома.
Золотистый (право) – боттом ищет пару.

Ржавый (лево) – "ковбой".
Ржавый (право) – "лошадка" для "ковбоя".

Фуксин (лево) – любящий шлепать.
Фуксин (право) – любящий получать шлепки.

Оливковый (лево) – топ, любящий милитари.
Оливковый (право) – боттом, любящий милитари.

Коричневый (лево) – топ, любящий копрофилию.
Коричневый (право) – боттом, любящий копрофилию.

Темно-серый (лево) – топ, любящий латекс.
Темно-серый (право) – боттом, любящий латекс.

Бежевый (лево) – топ, любящий получать анулингус.
Бежевый (право) – боттом, любящий делать анулингус.

Голубой (лево) – топ, любящий получать оральный секс.
Голубой (право) – боттом, любящий делать кунилингус / феляцию.

Темно-синий (лево) – анальный секс в активной позиции.
Темно-синий (право) – анальный секс в пассивной позиции.

Оранжевый (лево) – немедленная готовность к БДСМ-контакту.
Оранжевый (право) – неготовность к немедленному БДСМ-контакту.

Когда Ваня просыпается, в машине все еще темно. Ночь еще не кончилась, походу, он продремал пару часов, не больше. Карина с Рудбоем все так же треплются о чем-то впереди на фоне все той же заунывной музыки и мягких огней подсветки приборной панели.

Ваня пододвигается к стеклу и вглядывается в окно, пытаясь понять, где они едут вообще, но не слишком-то преуспевает. Даже идеальное ночное зрение не помогает – за окном просто безликая загородная трасса. Мерцают от света фар отражающие полосы на черно-белых отбойниках, за ними идут узкие и пустынные обочины, а дальше, после кювета начинается сплошная тьма – то ли лес, то ли полоска деревьев, отделяющая дорогу от полей, то ли пустырь…

- Эй, мы где вообще? – спрашивает Ваня.

- Трасса Е–105, «Кола», – отвечает Рудбой. – Памятник неизвестному шоферу недавно был. Можешь сам по атласу посмотреть, где это.

- «Кола»… В смысле, мы на север что ли сразу поехали? Нахера? Хотели же вначале в Вологду и Кострому.

- Ну, блядь, передумали.

Ваня, охуевая, переводит взгляд на Карину – та кивает.

– А ничего, что вы меня забыли спросить, согласен ли я ехать в Мурманск?!

– А тебе не похуй, куда ехать? У тебя чо, дела какие–то в Костроме? Нам с Кариной нужно под Мурманском фотосет отщелкать. Решили ехать, пока там не похолодало еще.

Карина ежится и нервно обхватывает себя руками. Его девочка, она так хорошо его знает, что уже догадалась – Ваня в шаге от того, чтобы сорваться и на кого–нибудь из них напасть.

– Ты уснул, когда мы выезжали из города, я не хотела тебя будить, – медленно и успокаивающе произносит она. – Пожалуйста, Вань, давай вначале сделаем мне эти фотки, а то в Мурманске скоро уже похолодает, там лето короткое. А потом сразу поедем и в Кострому, и вообще куда захочешь.

Голос у Карины теплый и мягкий, только вот затем она, возможно даже неосознанно, вдруг кладет ладонь поверх лежащей на рычаге передач руки Евстигнеева, и у Вани на миг мутнеет перед глазами.

Нет, он, разумеется, знал, что рано или поздно она заведет нормальные полноценные отношения с кем–нибудь, таким же смертным как она. Но какого хера это должен быть именно Евстигнеев? И вообще, пусть они с Каришей не смогли быть парой в полном смысле слова, но все–таки их связывало прекрасное время, проведенное вместе, полное нежности и взаимопонимания. И это просто свинство с ее стороны вот так запросто уделять внимание другому мужику прямо при Ване.

В конце концов, Ваня же не трахался с Охрой у нее на глазах!

– Там есть такие красивые места, – продолжает уговаривать Карина, – поля, покрытые разноцветным мягким мхом и серыми валунами, как в фентези. Я и костюм взяла. Всегда мечтала о косплее.

«Всегда, как же, – ворчит про себя Ваня. – Ни разу до знакомства с этим мудаком даже не заикалась».

– Хуй с вами, поехали в Мурманск, – вслух говорит он, – но включите хотя бы музло нормальное. Это дерьмо для элитарных пидарасов мне уши дерет.

– Ну, а Карине тоже нравится, – пожимает плечами Рудбой. – Большинство из нас – «элитарные пидарасы», так что быдлу придется потерпеть.

Ваня слышит собственное шипение и успевает заметить в зеркале заднего вида, как у него загораются зеленым огнем глаза. А в следующую секунду он уже придвигается вплотную к водительскому сиденью и с размаху всаживает когти Евстигнееву в плечо.

Тот орет от боли и дергается.

Машину кидает к встречке, заносит сразу же. Сзади возмущенно сигналят. Визжат чьи–то шины от экстренного торможения.

Стиснув зубы, Евстигнеев ухитряется быстро перехватить руль левой рукой и выравнивает тачку обратно на полосу. Скидывает скорость, врубает аварийку и плавно съезжает на обочину. Слева, обгоняя их, проносится колонна машин. Хорошо, что всем похуй, и никто не останавливается, узнать, что случилось и не нужна ли помощь.

Развернувшись к Ване, вся бледная и перепуганная, Карина ласково гладит его по волосам. Рука у нее не дрожит, между прочим. И голос тоже не дрожит.

- Ванечка, успокойся… Дыши… Пожалуйста, постарайся втянуть когти. Тебе потом опять будет стыдно, ты же знаешь…

Ваня мотает головой, скидывая с себя наглые пальцы, и наваливается на спинку водительского кресла, вытаскивая и снова вгоняя когти в чужую плоть, по самые подушечки. Ткань толстовки под его рукой намокает от крови.

Стыдно? Потом? Хах!

Ваня облизывает удлинившиеся клыки, растягивая рот в ухмылке. Жалкие смертные людишки. Что они себе возомнили? Тысячу лет Ваня живет с этими перепадами, когда в одну секунду чудесное доброе настроение сменяется желанием прижать уши и вцепиться в чужое горло, а потом сожалением от содеянного и тянущим чувством вины. Это его сущность. Его природа.

Так же как природа смертных толкает их на глупые и самонадеянные попытки контролировать древние силы.

И да, ему непременно сделается стыдно. Но прямо сейчас ебучий Евстигнеев бесит его до сведенных судорогой челюстей и должен поплатиться за это.

Запах свежей крови бьет в нос, но совершенно не аппетитный, какой–то слишком горький и острый, он вызывает лишь отвращение и желание отодвинуться подальше.

Рудбой не двигается, шумно дышит ртом и молчит. Наверное, ждет, когда Охра придет на помощь – отшвырнет от него Ваню и залечит раны.

Ваня тоже этого очень ждет. Но почему–то нихуя не происходит.

Гудит работающий двигатель.

Бегут секунды.

– Ванечка, хватит! – умоляет Карина. – Отпусти его! Что ты раздуваешь из фигни проблему, включит тебе Ваня сейчас хопчик какой–нибудь.

Но Евстигнеев, сука, тут же отрицательно мотает головой. Глаза у него зажмурены, лоб уже мокрый весь. Уперся как баран, не переключит он ебаную музыку, хоть горло ему перережь.

– Блядь, что ж такое… – стонет Карина, уронив лицо в ладони.

И Ваню отпускает так же резко, как накатило.

Когти втягиваются сами, он отодвигается и вытирает ладонь о штаны – она вся в крови.

Евстигнеев сжимает левой рукой изрезанное плечо и, упершись лбом в руль, долго сидит так, согнувшись и пытаясь отдышаться.

– Все нормально, – успокаивает он Карину. – Сейчас пройдет.

Наконец он выпрямляется, – видимо, Охра в этот раз то ли долго шел, то ли медленно его лечил, – и выключает аварийку. А потом выруливает обратно на трассу.

И лишь спустя десять минут Ваня понимает, что Евстигнеев так и едет с незалеченной раной.

- Какого хера он тебя не зашил? – не выдерживает Ваня еще через полчаса.

Не то чтобы ему интересно или волнуют проблемы смертных, но… Ему просто неприятно смотреть, как Карина с беспокойством косится на темные пятна крови на светлой толстовке Рудбоя, на его хмурое бледное лицо и сжатые от боли губы.

И Ваня не хочет, но все равно против воли чувствует уважение. Жалкие слабые смертные, они, по сути, ничем не могут себя защитить от него, от них с Охрой, но все равно пытаются держаться с достоинством. Странные они. Странные и непонятные, Ваня уже много сотен лет таких не встречал. А может, и встречал – но забыл…

- Эй, - он пинает водительское кресло, - я, кажется, задал вопрос. Почему Охра не спешит подлатать дырки в твоей шкуре? Больно же, наверное.

- Тебе блядь какая разница? - огрызается тот вместо ответа.

Ваня чувствует, как медленно, но верно в нем разгорается новый приступ ярости. На этот раз он не собирается ему поддаваться, удержит себя в лапах, чего бы ему это не стоило. Ебучие люди. Это уже начинает походить на какую–то нахуй дрессировку!

- Вылечит, не переживай, - вдруг добавляет Рудбой, полуобернувшись к Ване. – Когда тебя не будет поблизости. Он просто сейчас не хочет возвращаться – тебя видеть не может. Говорит, противно.

- Ты что несешь?

Рудбой ухмыляется.

- Он мне сам так сказал, только что. А еще просил передать, что если ты еще хоть раз тронешь меня… - он запнулся, поморщился. – В смысле, тронешь наше с Охрой тело без его разрешения – то очень сильно пожалеешь.

Да ладно.

- Насколько сильно? – тянет сквозь зубы Ваня.

Лжет ведь, по-любому лжет. На кой Охре всралось вдруг ставить какие–то тупые условия? И Ваня ни капли не верит, что Охра не приходит потому, что не хочет видеть его. Охра и обидки – это настолько невероятно, что даже не смешно.

Но настроение все равно падает в нули… катится и катится вниз, глубже самого глубокого погреба с тридцатью подвалами под тридцатью замками, туда, где даже черви не ползают…

Евстигнеев не отвечает.

Он по–прежнему держит руль левой рукой, правая лежит у него на колене. Тачка уверенно мчится в потоке. Ваня даже наклоняет голову, чтоб разглядеть спидометр – стрелка стоит вертикально вверх. Карина привалилась к двери и тоже молча смотрит куда–то вперед, в темноту.

И Ваня совершенно отказывается это понимать. А как же чувство самосохранения? Нормальные люди бы просто не остались с неконтролируемым и жутким исчадьем зла в одной машине, не говоря уже о том, чтобы как ни в чем ни бывало ехать дальше по трассе…

Ваня представляет себе, что вот сейчас Рудбой в очередной раз пойдет на обгон, а он возьмет и прошепчет свой любимый напев. И двух первых строк будет уже достаточно, чтоб оба человека заснули в момент. Заснули так крепко, что даже не заметили бы страшного лобового удара, не услышали консервный скрежет и визг раздираемого металла и не почувствовали, как их тела перемалывает в кровавый фарш.

Самому Ване, конечно, тоже придется несладко, да и к этой внешности он уже успел привыкнуть. Но это так, мелочи… Одна из множества жизней, главное, что точно не последняя. У обычного кота девять жизней – у Вани же их девять тысяч. Можно позволить себе любое безрассудство.

И если Охра, как утверждает Евстигнеев, ушел и ушел достаточно далеко, то может и не успеть вовремя. Вернется потом к разбитому вдребезги телу как старуха к разбитому корыту. Ибо нехуй.

Тоска накрывает его неподъемной могильной плитой.

Он ведь останется один. Совсем один, опять, никем не пригретый, никому не нужный…

Погруженный в мысли, Ваня не сразу понимает, что Евстигнеев зовет его.

– Чего тебе?

– «Наше радио», говорю, будешь слушать, Фаллен? – хмуро переспрашивает тот. – Я переключил. Тебе нравилось вроде.

Ваня удивленно выдыхает. Он уже был готов к продолжению перепалки.

Рудбой прибавляет звук. Из динамиков Владимир Шахрин на пару с Ютой под спокойный гитарный перебор жалуются, что они никого на свете не любили и чего–то ждали все. И Ваня не выдерживает, честно признаваясь:

– Буду, конечно. Мне нравится, да.

Тот кривится опять, кивая чему–то молча. Карина на Ваню даже не смотрит. Неудивительно.

Внутри у Вани полнейший раздрай. Извиняться перед Рудбоем он не будет. Ни за что на свете. И тем более выяснять, что там не понравилось Охре. Но ему хочется что–то предпринять, избыть эту ледяную кладбищенскую тоску, от которой шерсть идет дыбом.

– Притормози тут где–нибудь, – решается Ваня наконец.

– Нахуя?

– Надо. Останови машину, – настаивает Ваня. – Пожалуйста, – добавляет он для верности.

И когда они все–таки съезжают на узкую грунтовую отворотку в полнейшую тьму под деревьями, останавливаются, и Ваня озвучивает свое предложение вылечить ему плечо самостоятельно, потому что потеря крови, и вообще опасно так вести тачку – он чуть не роняет челюсть от удивления, потому что Евстигнеев не спорит, а сразу же соглашается. Теперь уже Ваня верит, что Охра свалил надолго и далеко.

Он выходит из машины, и они с Кариной меняются местами.

Евстигнеев разворачивается к Ване лицом и угрюмо пялится на него – думает, наверное, что сейчас его как обычно исцелят неведомой силой в одну секунду. Но Ваня не Охра, он так не умеет.

Ваня опускает глаза и осторожно берется за край евстигнеевской толстовки.

– Придется снять, и футболку тоже… Давай я помогу.

– Иди нахуй, Фаллен, – предсказуемо огрызается Рудбой. – Лечи так или отъебись от меня, если не можешь.

Возможно, Ваня ошибся насчет него, потому что вот так упорно хамить нечистой силе и нарываться – это надо быть или полным идиотом, или тоже бессмертным.

Ваня оглядывается на Карину в поисках поддержки. У нее странный взгляд, настороженный и заинтригованный, и загадочная улыбка.

– Снимай, еблан, или я когтем разрежу. Все равно уже от крови не отстираешь, придется выкидывать.

Евстигнеев раздраженно матерится себе под нос и кое–как, с помощью Вани все–таки, стаскивает толстовку вместе с футболкой, подцепив здоровой рукой со спины. Теперь и он отводит взгляд, уставившись на приборную доску как на что–то охуенно интересное.

– Ну и? – спрашивает он.

Вокруг сгущается какая–то неправильная неловкость.

Ваня несколько раз видел Евстигнеева голым и трогал, и вообще, по сути, использовал его тело, когда занимался сексом с Охрой. И он никак не ожидал, что коснуться Евстигнеева в отсутствии Охры окажется вдруг проблемой.

«Пиздец, – думает он, – приехали».

– Ты же понимаешь, что коты лечат людей только одним способом, – зачем–то оправдывается Ваня прежде чем медленно придвинуться ближе и положить руку Евстигнееву на грудь.

Он прикрывает глаза и медленно ведет раскрытой ладонью к больному плечу, ощущая, как чужая кожа под его рукой покрывается мурашками. А затем наклоняется и проводит по ранам языком.

Кровь у Рудбоя не только пахнет горько, но и на вкус отвратительная. Язык даже щиплет, как будто алкоголь. Ваня морщится и лижет снова, широко и влажно, со всех сторон, чтоб не пропустить ни одного пореза из пяти.

– У тебя совершенно невкусная кровь, – делится он. – Я бы никогда тебя не съел, даже если бы Охры не было. Ни–ког–да.

– Блядь, – выдыхает Евстигнеев прямо у него над ухом. – Что ты творишь, совсем ебанулся.

Ебанулся, ага. Ваня с ним отчасти даже согласен сейчас. Он решает не отвечать больше, чтобы не спиздеть еще какой–нибудь хуйни. Он стремительно теряет контроль, отдаваясь воле инстинктов.

Еще несколько раз проведя языком по плечу, Ваня быстро, чтоб не растерять настрой, стаскивает одежду с себя и придвигается вплотную насколько это возможно. Прислоняется боком к его животу, обнимает рукой за шею и прижимается щекой к больному плечу.

Хорошо хоть Евстигнеев молчит и никак не комментирует происходящее.

Потому что первые несколько секунд Ваня готов сквозь землю провалиться со стыда. В ногу неудобно упирается рычаг передач. Спину холодит. По шее сверху ветерком скользит дыхание Евстигнеева. Еще и по радио, словно издеваясь, играет Чайф – «За полшага до постели».

Но спустя какое–то время Ване делается, наконец, хорошо. И жарко, и уютно, и классно, будто он лежит на печке, хотя он всего лишь прижимается к ебучему упрямому Евстигнееву. В животе нарастает щекочущее ощущение, и он начинает мурчать.

Ваня расслабляется, чувствуя, как тело наполняется теплом и негой, и одновременно с этим капля за каплей утекают силы. Впадает в транс и мурлычет, не останавливаясь, пока его кто–то из них не зовет его, осторожно тряся за локоть.

Все раны у Евстигнеева затянулись.

И видимо в представлении смертных, на этот раз Ваня сделал все правильно, потому что когда он одевается и возвращается на заднее сиденье, Карина остается там с ним. И когда он пытается свернуться на сиденье калачиком, чтоб еще подремать, она сама укладывает его голову себе на колени и нежно перебирает волосы.

После таких противоестественных в общем–то для исчадья зла фокусов Ваня совершенно бессилен и ограничен слабой человеческой оболочкой, по меньшей мере, до следующей полночи. И если б Рудбой захотел ему отомстить сейчас – легко бы смог навешать ему пиздюлей и выкинуть из тачки. Но Ваня почему–то уверен, что тот ничего подобного не сделает.

Он в кои–то веки чувствует себя мирно, уютно и в безопасности. Мурманск так Мурманск. Последний раз он был на берегу Баренцева моря лет пятьсот или шестьсот назад, давно забыл, какие там пейзажи.

А с Охрой он разберется.