не кроссдрессинг и на том спасибо
Пвп по горячим следам.

В помещении сильно накурено, и, хотя вытяжка и работает будь здоров, но глаза все равно слезятся. Еда на столах заветривается уже, а пустеют только бутылки. Рудбой не знает, во всем виноват концерт, выжавший из него все соки, недостаток сна или избыток бухла, но домой хочется адски. Сбежать поскорей из шумной Москвы, от шумной компании и шумных людей, лечь спать – или хотя бы запилить стрим. Чтобы просто молчать, дымить и слушать музло в компании тех, кто вроде бы понимает. Но сматываться сейчас бессмысленно. Поезд через четыре часа, так что лучше уж проторчать их в компании близких, чем на вокзале. Ну и пусть Мирона уже несет, и он все никак не может прекратить пиздеть про свободу творчества и про что-то еще, даже не замечая, что его толком никто не слушает. Да никто никого не слушает. Кто-то просто накидывается, кто-то дымит кальяном, кто-то залипает в телефоне, кто-то – и того дремлет, уткнувшись лицом в стол. Только Ромка – вот уж неугомонный – полон злой энергии и сил. Рудбою в нем это вроде и нравится, этот незатихающий огонь, но именно сейчас не очень. Денис, как всегда, у Локи по правую руку, согласно кивает и что-то нашептывает, а Ваня почему-то вспоминает чувака из “Властелина колец”, который ссал в уши королю Рохана.
В сеть лезть сейчас не хочется, и от нехуй делать Рудбой вслушивается в их диалог, благо Ромка орет, как обычно.
- Я тебе отвечаю. Этот петушара дождется.
- Ты и так долго терпишь. – Рощев, конечно же, не говорит Локи “эй, брат, остынь”. Конечно же. Он подкидывает дровишек. – Я бы не смог.
- Да он просто ссыкливая сучка, мечтающая о большом и длинном болте в жопе. Поэтому и выебывается!
Ваня морщится и отпивает из своего стакана. Вот такого Ромку он переносит с трудом. Такого Ромку хочется макнуть в ведро с ледяной водичкой или по щекам надавать, чтобы в себя пришел. Вечно с кем-то срется на пустом месте, даже не замечая, как из берегов выходит и как много себя тратит на бессмысленную возню в интернете. Вслушиваться больше не хочется, но выплюнутое с отвращением “Ванечка” привлекает внимание. Картинка складывается слишком быстро, и Рудбой открывает твиттер, даже не пытаясь себя остановить. Мда. За Локи становится неловко и немного стыдно. Может, ему и кажется, что последнее слово за ним, но Ване очевидно другое. Что Фаллен – от скуки ли или просто из врожденной вредности – выводит вспыльчивого Ромку из себя за два предложения, шутит на грани фола, а потом сваливает, махнув на прощанье хвостом. Пальцы не очень хорошо слушаются, проматывая твиты, и приложение случайно перескакивает на фалленовский профиль. Рудбою хочется верить, что, будь у него сейчас занятие получше, закрыл бы сразу. Вместо этого залипает, долистывает почти до августа. Когда попадаются фотки, задерживается чуть-чуть. Хотя ни в фотках, ни в твитах нет ничего особо интересного.
Мирон вдруг шикает на Локи, отвечает на телефонный звонок. Кивает довольно, бросает “понял, ждем” и отключается.
- Так, парни, к нам Витя сейчас подъедет с кем-то из своих ребят. Сами понимаете, есть, что обсудить. Так что, - Мирон грозит Роме пальцем, - держите себя в руках. Не те времена, чтобы хуями мерятся.
Ваня прикрывается стаканом, чтобы скрыть улыбку. Мирону сейчас бы прямой эфир запилить какой-нибудь, часов на восемь, высказать все накипевшее и злободневное. Концерта и афтерпати ему явно не хватило, чтобы пообщать всех желающих и не очень, так что Витя сейчас очень пригодится.

Сидеть и тупить, гоняя мысли по кругу и борясь со сном, надоедает. Надо что-то решать. Или завязывать с бухлом и переходить на кофе, или накидываться окончательно, чтобы перестать соображать, в поезд все равно как-то, да загрузят. И Ваня решается. Машет Порчи рукой, мол, шуруй сюда, и двигает к себе пару стаканов. Он хочет предложить выпить с ними еще и Локи с Денчиком, но те снова за свое.
- Постонанист ебаный. – Рома машет рукой с зажатой в пальцах сигаретой, делает дурацкий жест пальцами. Ну тот, который в разгар пубертата кажется очень смелым и взрослым. – Только с хуем во рту и может в твитере пиздеть.
Он говорит это громко, так, что даже Порчи внимание обращает и хмурится непонимающе. А Рудбой вдруг замечает движение, видит, как в комнату заходят новые люди. Витя СД с его ребятами, да. Одного из них Ваня не узнает. А второго – сразу же. А вот Локи не видит нихуя, потому что к двери спиной сидит. И приближения Фаллена не видит тоже. Поэтому и продолжает громко нести чушь, которой подростки в школьном толчке на переменах друг друга стращают и на стрелки вызывают. Рудбой пытается привлечь Ромино внимание, но тот не слышит ничего, только распаляется все сильнее. А Фаллен подходит к нему со спины. Улыбается широко и ехидно, кладет руки Локи на плечи, накланяется и говорит прямо на ухо, но громко, чтобы слышно было всем.
- Ром, а давай тебе профиль на фикбуке заведем? Станешь отцом-оснавателем нашего фандома. А Денис будет тебе обложки к фанфикам рисовать. А? – Ване видно, что Фаллен ладони на плечах сжимает сильно, так, что пальцы светлеют даже, но выглядит он при этом до безобразия мирно и говорит ласково-ласково. – Прости, с претворением твоих фантазий в жизнь не помогу, ты чуть-чуть не в моем вкусе. Но ретвитом - вполне.
Локи почти жалко. Он дергает плечами, скидывая чужие руки, и оборачивается. И сдувается, теряя весь свой пыл и почему-то некрасиво заливаясь краской. А Фаллен смотрит на него еще пару секунд с какой-то брезгливой жалостью, и отворачивается, теряя всякий интерес. Кому-то кивает, кому-то жмет руку, и только потом встречается глазами с Рудбоем. Улыбается только уголками губ и указывает на пустой стул рядом с Ваней.
- Не занято?
Вообще-то это место Порчи, но Рудбой отрицательно мотает головой. Почему-то весь сон пропадает, словно в кровь вкатили чистого адреналина. Ваня старается не очень пялиться, но с интересом наблюдает, как Фаллен пробирается через комнату. Он одет непривычно. Очень. В рубашку и брючный костюм. А Рудбой-то был уверен, что кроме толстовок с дешевыми джинсами в его гардеробе нет ничего. Фаллену идет. Охуенно идет, если честно. Он вдруг не выглядит студентом-задротом, который отращивает бородку, чтобы казаться старше, или поэтом-шестидесятником, вдруг заблудившимся не в том времени. В костюме Фаллен выглядит на свой возраст и на свой интеллект. Когда он приближается и двигает стул, Ваня замечает, как в расстегнутом вороте мелькает толстая цепочка от крестика и крупная родинка чуть левей кадыка.
- Что будешь пить?
- А что есть? Пиво, наверное. И пожрать чего-нибудь.
Рудбой находит пустую пластиковую тарелку, накидывает туда бутеров, несколько закусок и тарталеток. Острое не накладывает как-то на автомате. Он протягивает Фаллену еду, стараясь не замечать взгляда Локи через стол, растерянного и, кажется, злого.
Пиво приносит Порчи. Вместе со стулом для себя. Приходится чуть-чуть сдвинуться, чтобы поместиться, но в итоге Фаллен устраивается между ними, заметно расслабляясь.
- Вот не зря ты мне больше всех тут нравишься, хоть и нерусь. – Он салютует пивом и громко чокается. - За Португалию!
- Антихайп. – Порчи говорит это четко, почти без акцента, и Фаллен довольно смеется.
А потом включается Витя. Он обнимается с Мироном, от бухла отказывается, но тост поднимает и даже толкает неплохую речь про прошедший концерт, окончательно разряжая обстановку. Ваня посматривает, как Фаллен аккуратно и быстро ест, и понимает, что не зря остался.

Фаллен общается в основном с Порчи, а с Рудбоем только обменивается парой фраз. Но их стулья стоят так близко, что Ваня чувствует тепло чужого бедра своим. Будоражащее возбуждение, гулявшее в крови после концерта и почему-то перебродившее в отупение, вдруг возвращается, накрывает с головой. Рудбоя затапливает азартом так, что кончики пальцев подрагивают. Он закуривает и чуть-чуть сползает по стулу, широко расставив ноги и вяло вслушиваясь в разговор рядом. Фаллен бросает на него короткий взгляд. В ответ на Ванино движение тоже немного смещается, но не отстраняется. Наоборот: прижимается теперь не только бедром, но и коленом чуть толкает. А потом отпивает из бутылки, показательно и красиво, сильно запрокинув голову и широко облизав горлышко. У Вани от этой глупой в общем-то, простой провокации, теплая щекотная волна пробегает по всему телу, от макушки до ступней, а сердце подскакивает и начинает гнать кровь по венам быстрее. Он натягивает темные очки, на всякий случай, зная, что вряд ли сейчас в состоянии держать лицо, и толкает легонько Фаллена в ступней в ступню. Тот оборачивается сразу, вопросительно приподнимает брови. И улыбается.

- Ты теперь костюмы носишь?
- А, это… - Фаллен недовольно осматривает себя, кривится. – Да блядь. Меня сегодня типа на пропуск фоткали. Пришлось. Я же теперь как взрослый, с работой. А домой не успел заехать. Надо хоть пиджак снять.
Он отставляет пиво на стол, пытается высвободить правую руку из рукава.
- Не надо. Оставь. Тебе хорошо.
- Да? Не знал, что ты поклонник офисного стиля. – Фаллен послушно оставляет пиджак в покое и смотрит на Рудбоя теперь, почти не отрываясь. Внимательно так, словно рентгеном просвечивает. Ваня мысленно ставит себе пятерку, что очки натянуть успел.
- Я тоже не знал.
Они, блядь, не в тех отношениях сейчас, чтобы обсуждать костюмы и работу Фаллена, о которой Рудбой даже знать ничего не знал полчаса назад. Но почему-то одна общая волна, та, что выходит за рамки здравого смысла на чувства и эмоции, находится слишком уж просто. Напряжение между ними натягивается ощутимыми вибрирующими нитями, заставляя забыть обо всем. О людях рядом. О месяцах, проведенных вместе, и о неделях, проведенных порознь. Об обидных и злых словах друг другу и о глупых поступках. Ване все так же легко читать чужие намеки и флирт, все так же легко разгадывать выражение карих глаз и напряженную позу. А Фаллен наверняка не случайно проливает пиво так, что оно тонкой струйкой бежит по подбородку и теряется под светлым воротом рубашки. У Рудбоя дыхание сбивается, а внизу живота появляется ощущение, приятное до дискомфорта. Словно он сожрал ведро мороженого, а потом запил его горячим крепким кофе. И холодно, и горячо сразу, и хорошо, но и терпеть невыносимо.
Ваню ведет. Он пытается отогнать картинки их общего и короткого, того, что однажды навалилось безжалостной лавиной, размололо их обоих в труху и оставило подыхать, но не может. Вместе быть не получилось, и казалось, что все, прошли и пережили, а жизнь движется вперед. Но сейчас уже не кажется. Сейчас все так, будто после экранки с хуевой одноголосой озвучкой поставили режиссерскую версию в блюрее и с оригинальной звуковой дорожкой.
Фаллен старательно вытирает испачканное горло салфеткой, а Рудбой шумно сглатывает слюну. Потому что представить сейчас на месте салфетки свои губы очень просто. Потому что знания, где по шее нужно мягко и ласково провести языком, а где и зубы можно покрепче сжать, никуда не делись. Потому что хочется прикоснуться, дотронуться, вспомнить. А Фаллену всегда требовалось меньше времени на сомнения. Он отбрасывает салфетку на стол, скучающе смотрит по сторонам, и останавливается взглядом на Локи, который сидит почти напротив. И кладет Ване ладонь на колено, не сильно скрываясь или прячась. Благо Порчи уже ушел к Мирону с Витей, а рядом никого больше нет, да и стол прикрывает от любопытных глаз. Тепло чужой руки обжигает, растекается щекотными искрами. Рудбой пытается держаться, не поддаваться вот так, сразу и безоговорочно, но Фаллен, сука, знает, что делает. Гладит осторожно по чашечке, надавливает с внутренней стороны ноги посильнее, проводит с нажимом, потом снова меняет прикосновения на почти невесомое. Ваня ждет, что он поведет ладонь выше, и уже только от одной мысли, кроет так, что мысли путаются. Но Фаллен вдруг и руку убирает, и стул от стола отодвигается, встает.
- Отлить надо. Не покажешь, где туалет?
- Ага. – Ваня тоже встает. Его шатает, может, конечно, от бухла в организме, но ему кажется, что дело совсем, совсем не в этом. – На воздух выйти хочу. Дышать невозможно.
Он говорит это сам себе. Фаллен идет к выходу, не оглядываясь. Потому что знает, что не может Рудбой за ним не пойти, физически не может. А Ване плевать, если у кого-то вопросы возникнут. Ему плевать, если Ромка сможет два и два сложить. Ему плевать на все. Ну, разве что кроме того, как брюки от костюма, пожалуй, слишком тонкие для конца осени, смотрятся на Фаллене. Идеально, блядь, смотрятся. Обтягивают задницу и чуть-чуть бедра, но сидят просто отлично, как будто специально сшиты для того, чтобы Фаллен их носил. Или для того, чтобы Рудбой их с него снимал, да. С каждым шагом мыслей в голове все меньше, а жар внизу живота все отчетливей и ярче.

Они не доходят до туалета. Фаллен оглядывается по сторонам, толкает дверь с табличкой “Для персонала” и хватает Ваню за рукав, тянет за собой. Комнатка, в общем-то, и оказывается уборной, но совсем небольшой. Стойка с одной раковиной, метра полтора шириной, не слишком чистое зеркало, сушилка на стене и дверь, за которой, видимо, сам туалет. Но Фаллена все устраивает. Он с неприятным скрипучим звуком закрывает щеколду, и только потом разворачивается к Рудбою лицом. Между ними какие-то сантиметры раскаленного вязкого воздуха, но Ваня не в состоянии себя заставить и пальцем шевельнуть. Свет тут плохонький, слишком холодный и с каким-то зеленоватым оттенком, но он не может ничего поделать – рассматривает Фаллена жадно, взахлеб. Темные круги под глазами и маленький порез над губой, спавшие с лета щеки и бородку, которая вроде даже выглядит аккуратней, чем обычно.
Как же он соскучился.
А Фаллен стягивает с него очки, откладывает на столешницу. А сам почему-то прячет глаза. Но двигается ближе, стирая разделяющие сантиметры. Не обнимает, просто утыкается Рудбою носом куда-то чуть выше ворота толстовки, жадно втягивает в себя воздух. И Ваня оживает. Обнимает, прижимает к себе, жадно трогает везде, куда дотянуться может. Губами касается сначала виска, потом скулы, щеки. Пока Фаллен не подается навстречу и сам не втягивает в поцелуй. И пока не толкает Ваню к стене, наваливаясь сверху. Рудбой смеется в поцелуй, но отдает инициативу, позволяет. Фаллен задирает на нем толстовку, трогает за живот и ребра, уводит руку вверх и щипает за сосок. Другой рукой крепко держит Ваню за шею, царапая короткими ногтями, словно боится, что он куда-то сбежит. Ага. Как будто он может – сбежать сейчас.
Терпение заканчивается так же быстро, как воздух в легких. Рудбой разрывает поцелуй, придерживая Фаллена ладонью под челюстью. Гладит по горлу, ныряет пальцами в воротник, цепляя цепочку пальцами. Свободной рукой перебирает густые пряди волос, слегка тянет, зажимая в кулаке. Фаллен наконец-то смотрит. Прямо в глаза, не прячась больше. В черных зрачках блики от дурацкого светильника и повторение Ваниного “соскучился”. Он дергает плечами, пытаясь стряхнуть с себя пиджак, наверное, но Рудбой его останавливает. Поправляет полы, разглаживает отвороты. Улыбается и влажно лижет прямо в губы.
- Сказал же: оставь.
- Ах ты изващенец! – Фаллен смешно возмущается. – Такого я точно не ожидал.
- Да? А чего ожидал?
Ваня не ждет какого-то ответа, если честно. И разборок никаких не хочет, потому что разбираться-то и не в чем.
- Ничего, наверное. Напросился с Витей наобум. Сказал, что с Локи мириться собрался. – Фаллен улыбается. Так, как раньше всегда улыбался Рудбою. Так, что в солнечном сплетении тянет приятной болью.
- И он поверил?
- Нет. Сказал, что попкорн захватит.
Кто-то первым касается губами губ, неважно, кто. А Ваня наощупь дергает на Фаллене рубашку, пытаясь вытащить ее из-под брюк. Справляется не сразу, но все же. Мелкие пуговицы выскальзывают из дрожащих пальцев, а Рудбой дергает одну слишком сильно. Отрывает. Фаллен что-то возмущенно мычит, но кровь так громко шумит в ушах, что ничего не разобрать. Кожа под тканью рубашку почти раскаленная, слегка влажная. Ване и самому жарко, душно, пот холодит виски и лоб, но это сейчас совсем неважно. Важно другое.
- У меня поезд через пару часов. Я же не знал, что…
- Да? – Фаллен перебивает, и вдруг окатывает Рудбоя таким взглядом, что перед глазами темнеет, а в штанах тесно становится. – Думаешь, не успеем? По-моему, ты себе льстишь.

Они опять целуются. И губы саднят уже, и кислорода на двоих не хватает, и голову окончательно туманит настойчивым желанием. Фаллен не нежничает совсем. Он кусается, беззастенчиво оставляя следы, больно хватает за бока, выкручивает соски. Может, злится, на себя или на самого Рудбою, может, хочет, чтобы запомнилось надолго. А Ване же наоборот хочется сентиментальных нежностей, глупостей и каких-то обещаний. Он вдруг понимает, что вторые шансы – вот как сейчас – бывают, но проебывать их уже никак нельзя. Потому что с третьими может не повезти. Но Фаллен заражает своей горячкой и тихим шепотом “хочу тебя”, утягивает Рудбоя в свое сумасшествие, не позволяет падать в сомнения и мысли. Он смотрит Ване в глаза, заныривая ладонью под пояс спортивных штанов, под белье. Проводит несколько раз в медленном, тягучем ритме, потом ускоряется, снова замедляется.

Рудбой судорожно роется в карманах, и уже готов взвыть от разочарования, но все же нащупывает квадратик из фольги. Зажимает его между пальцами, протягивая Фаллену. Готов ко всему. Что его пошлют нахуй, швырнут резинку в ебало. Но тот только кивает облегченно. С интересом рассматривает упаковку, крутит в разные стороны.
- Сколько ты его таскаешь? Выглядит, как из прошлого века.
- Не знаю. – Ване почему-то становится неловко под внимательным темным взглядом. Он чувствует сейчас себя слишком обнаженным перед Фалленом, хотя ни одной шмотки еще не снял. – Пару месяцев.
Им не надо говорить какие-то слова вслух, чтобы понимать друг друга. Все ясно и так. Но Фаллен кивает, прекрасно читая между строк.
- Я тоже. Так что не гони, хорошо?
И у Рудбоя сердце радостно заходится. И это уже не о похоти, сексе и желании кончить. Это о чем-то другом, большем и более важном. Он целует Фаллена в лоб, веки, нос, быстро проходится по губам и подбородку.

Притягивает ближе, подцепив за ремень под тихое “брюки мне расстегни”. Молния с пуговицей поддаются не с первого раза, и Ваня уже не так рад этому чертовому костюму именно сейчас. А Фаллен только приспускает на нем штаны с бельем, немного, только до бедер стаскивает. Не трогает почти, не касается, только сморит жадно. Рвет упаковку, и Рудбою видно, что и у него пальцы дрожат тоже. От первого прикосновения к члену у Вани с губ срывается стон. Просто не успевает сдержаться. Фаллен раскатывает гандон быстро, уверенно. А Рудбою приходится упереться рукой в стену, потому что ноги становятся, словно ватные, совсем не держат. От дразнящих прикосновений, от того, как жарко в небольшом помещении. И от того, что уже попрощался в душе, припечатал и почти забыл, а оказалось – нихуя. Рано забывать и прощаться.
Фаллен делает шаг назад, выдавливает из пакетика оставшуюся смазку. Ее мало, конечно, и у Рудбоя мелькает на секунду мысль закончить все дрочкой. Но видит, знает, что все, нет пути назад уже. Фаллен заводит чуть влажные пальцы назад, и Ваня отмирает. Он целует, собирает языком с чужого виска капли пота. И добавляет свои пальцы, не толкаясь, просто проводя по коже рядом. И стоны, тихие пока, на грани слышимости, ловит губами.
Помогает Фаллену развернуться, придерживая за талию. Двигаться обоим неудобно – в неснятых, блядь, брюках и белье. Но отражение в зеркале, общее, одно на двоих, все компенсирует. Ваня скользит одной ладонью, надавливает на влажную от пота поясницу, заставляя прогнуться сильней. Второй помогает себе. Фаллен стонет сквозь зубы, ловит в зеркале взгляд Рудбоя и коротко кивает.
Слишком тесно, узко. Слишком мало смазки. Ваня не знает, как удается не толкаться, как находятся силы ждать, терпеть. Не портить ничего и делать хуйни. Гладит по боку, сминая рубашку, гладит по животу, заводит руку ниже. У Фаллена стоит. Рудбой прикусывает губу, чтобы не стонать, не кричать, чтоб не шептать сопливые глупости. Но тихое “Ванечка” все равно вырывается. Сначала Ваня несколько раз проводит ладонью по чужому члену и только потом – двигается сам. Совсем чуть-чуть, медленно, неуверенно. Фаллен, блядь, ждать не хочет. Сам толкается назад и стонет в скрещенные на столешнице руки, отстраняется, снова подается на Рудбоя.
Это так правильно. Так хорошо и так правильно, снова чувствовать, ощущать друг друга. Но мало. Ване нужны не короткие минуты в уборной, а часы вместе. Не быстрый перепих, даже не снимая одежды, долгие и выматывающие занятия любовью. Но и сейчас охуенно. Фаллен делает еще несколько движений бедрами, и Рудбой чувствует, что все, можно. Нужно. Входит сильней, до конца, до громкого непристойного звука. И назад. И снова внутрь, быстрее и еще глубже. Так, что Фаллен всхлипывает и меняет положение, перехватывает Ванины пальцы у себя на члене, двигает ими грубей, в рваном быстром ритме. А потом упирается свободной рукой и почти встает, распрямляется.
Так двигаться совсем тяжело, неудобно. Толчки выходят короткими и не слишком глубокими, но так Рудбой может видеть живот, мелькающий в распахнутой рубашке, темный, налитый член. И глаза – черные, безумные видеть тоже. А еще целоваться сейчас хоть как-то, пусть неудобно, да и шея потом спасибо не скажет, но получается. Но Фаллен сам не выдерживает долго, ему мало. Он последний раз проводит языком по Ваниному рту и наклоняется над раковиной. Упирается руками в дешевую, скользкую поверхность столешницы и шепчет одними губами “давай же, ну”. А у Рудбой от этого откровенного, честного приглашения срывает резьбу. Он знает, что больше не сделает больно или плохо, двигает бедрами с такой силой, у Фаллена руки то и дело соскальзывают.
В заляпанном зеркале с отколотым левым верхним краем грязная, вызывающая какая-то картинка. Но оторваться от нее невозможно. Рудбой жадно рассматривает и себя, растрепанного, мокрого и со стеклянными глазами. И Фаллена, естественно. Румянец во все щеки, закушенные яркие губы, полный бардак на голове. Костюм, мятый уже, неопрятный, а рубашку, пожалуй, только и остается, что выкинуть, но блядь… Спущенные брюки, болтающиеся где-то на щиколотках, в зеркале не отражаются, только обнаженные бедра, чуть прикрытые полами рубашки, и – Ванина изрисованная тату рука, где-то там, у Фаллена в паху. Красиво и бесстыже. Охуенно. Фаллен и сам пялится бездумным шальным взглядом. Облизывает глазами их общее отражение, но, кажется, и сам уже плохо соображает, просто плавится в общем мареве удовольствия и кайфа. Рудбой чувствует дрожь его бедер, и то, как член каменеет окончательно и мажет Ваниным пальцы влагой. Двигается еще резче, глубже, сам чуть равновесие не теряет. А потом поддается глупому, может, порыву, убирает свою ладонь с талии Фаллена и кладет ее поверх его руки. Переплетает пальцы. И понимает, что не глупо, а так, как нужно. Потому что видит чужую улыбку, смазанную, приглушенную удовольствием, но настоящую.
Хлопки бедер о бедра и влажный, не слишком-то приличный звук. Дыхание, сорванное и слишком быстрое. Шум воды в трубах. Стоны, которые оба пытаются скрыть. Все это сплетается в странную музыку, вгоняет в транс, отрезает от всего мира, что за хлипкой дверью. Ваня ловит неподходящую, дурацкую мысль о том, как жаль, что нельзя эту мелодию переплавить в песню, но тут же мысль и теряет. Фаллен в ответ на очередное движение, глубокое и, наверное, даже жесткое, тихо вскрикивает и сжимается сильно-сильно. Рудбой замирает там, внутри него, заставляет себя не двигаться, хотя хочется, хочется, блядь до зубного скрежета. И ловит пальцами горячие вязкие капли. А Фаллен всхлипывает, у него бедра дрожат, и даже пиджак не скрывает, как по его спине прокатывается судорога. А сам смотрит на Ваню через зеркало, не отрываясь. И вот этот взгляд – открытый и немного беспомощный – швыряет Рудбою за грань. Он только и успевает выйти, сдернуть резинку да провести два раза ладонью, как оргазм скучивает мучительной выматывающей пружиной. Зрение плывет, но капли спермы на бледных ягодицах и на светлой ткани рубашки, он видит пиздец, как четко. Фаллен что-то говорит, ругается, наверное, но Ваня не слушает. Размазывает мутные потеки по его коже, растирает, пока они высыхают окончательно. И коротко, не больно, хлопает открытой ладонью.
Рудбою страшно. Что сейчас начнется неловкость, душные паузы или какие-то выяснения. Но Фаллен, все еще дышащий с трудом, медленно распрямляется и морщится, а в глазах у него пляшут счастливые искры. Ваня узнает их, видел не раз.
- А без вот этой хуйни никак было, да? – Фаллен проводит ладонью по все еще влажной ягодице, вроде и ругается, но помочь себе позволяет. Рудбой, быстро поправив свою одежду, приседает, чтобы подтянуть ему штаны и с бельем, и, прежде чем обратно встать, целует острую, заросшую светлыми волосками коленку.
- Давай, скажи еще, что ты был против.
- Я был в состоянии аффекта.
Ваня не досчитывается двух пуговиц на рубашке, но в целом, все не так уж и плохо. Фаллен, конечно, выглядит помятым и, что уж тут слова подбирать, выебанным, но для Рудбоя – выглядит он сейчас идеально. Никаких подозрительных пятен на пиджаке, а рубашка, ну что же поделать, помялась после тяжелого трудового дня, да. А все следы преступления надежно спрятаны брюками.
Заговаривают одновременно, но Фаллен замолкает, позволяя сказать, что для него та еще редкость. Но Ваня теряется почему-то, отрицательно мотает головой.
- Требуй Мирона поднять тебе зарплату. Он бы без тебя проебал все выступление.
- Хочешь сказать, что смотрел.
- Нуууу… - Фаллен пожимает плечами. А потом улыбается хитро так, многообещаюше. И смешно двигает бровями. – Отличный бронежилет, кстати. Не девай его никуда.
- Что, даже из черного списка меня вытащишь ради жилета? – Рудбой боится, что это прозвучит обвинением или упреком, но зря. Напряжения между ними не выветривается окончательно.
- Уже.
Ваня достает телефон из кармана – странно, что не вылетел никуда в процессе – и проверяет. Гудок проходит, и он сбрасывает. Наверное, это глупо, но, говоря уж честно, вся их ссора и расставание, со взаимным игнором и психозами, были глупыми.
- Я звонил тебе неделю назад.
- Наверное, это было до того, как я перебрался в Москву и понял, как скучаю. – Фаллен говорит это так просто, как будто у них было принято выворачиваться друг перед другом и признаваться в чем-то подобном. Ваня ему завидует. Потому что сам он пока похвастаться таким не может.
- Наверное.
Вот сейчас целоваться можно спокойно, без спешки и одуряющего возбуждения. Здороваться заново, обещать, что у них еще есть шансы. Пусть не исправить все, что случилось, но сделать что-то новое, лучшее.
У Рудбоя срабатывает будильник, пиликает напоминалкой, что нужно ехать на вокзал. Оторваться от Фаллена чертовски сложно, но, наверное, сейчас им некоторое расстояние пойдет на пользу.
- Мне нужно ехать. Ты в Москву насовсем? Или…?
- Не знаю, Вань. Меня заебало без дела мотаться, знаешь? А сейчас я вроде как на своем месте. – Фаллен разглаживает толстовку у Рудбоя на животе, мягко поглаживает. Потом замечает мелкую ниточку, отрывает ее и выкидывает в урну. Прямо поверх гандона, завязанного узлом. - Приезжай как-нибудь? Я на Новый Год точно в Питер, а вот раньше вряд ли.

Ване забирает шмотки под внимательным, пристальным взглядом Вити. Но никаких вопросов к счастью, не дожидается, только крепкого рукопожатия и хлопка по плечу. А вот Ромка почему-то прячет глаза и прощается скомкано, невнятно. Рудбою хочется сказать ему что-то полезное, посоветовать игнорировать всяких троллей в сети, не вестись на провокации или что-то вроде того, но вряд ли Локи хоть куда-то вперлись его советы. Так что Ваня решает не встревать. В конце концов, его ждет машина, час езды по Московским улицам и ничего такая компания. А уж как Фаллен объяснил свое внезапное исчезновение своим друзьям, это не его, Рудбоевское, дело. Его дело – пользоваться вторым шансом, щедро подкинутым судьбой.

the end. happy end.