Ваня хотел бы сказать, что он повел себя героически – двинул нападавшему по печени, скрутил за две секунды или вырубил супер-секретным приемом. Но на деле он только задушено мычит в чью-то ладонь, зажимающую рот, и бестолково лягается. Да уж. Попасться, как салага, в собственном подъезде, проигнорировать подозрительное отсутствие света на всех этажах и, конечно же, прошляпить нападение? Браво, лейтенант Светло! Готовь на погонах новую дырочку под звезду.
Ваня предпринимает еще одну попытку высвободиться, и она – ну надо же, блядь, - увенчивается успехом. Его отпускают, но так, чтобы снова перехватить, уже по-другому, удерживая только руки. Светло пытается ответить ударом головой, но он, честно говоря, в душе не ебет, как это правильно делать. Да и темно – пиздец, как уж тут по переносице вломить, а не звездануться лбом о лоб. Человек напротив что-то делает, хватает Ванины руки иначе, а через несколько секунд темноту прорезает свет. Фонарик на телефоне.
Светло быстро-быстро моргает, чтобы вернуть зрение. И, как только идентифицирует своего нападавшего, почему-то успокаивается. Внешность славянская, рост 188, 26 лет (день рождения – 10 сентября, да, четыре недели назад), волосы крашеные, ярко-малиновые, щетина. Особые приметы: дохуище татуировок и любовь к идиотским маскам.
Хотя сегодня Охра без маски. Он, наверное, что-то видит в Ванином лице, потому что разжимает хватку, светящийся телефон откладывает на подоконник, но не отходит, так и продолжает стоять почти вплотную. Честно говоря, Светло растерян. За те четыре месяца, что прошли с момента их первой и единственной встречи, он накопал об Охре столько, что книгу в пору писать. Про детство и семью, про незаконченный институт, про увлечения фотографией и геймерство. Ваня долго пытался соединить в одного человека простого парня Ивана Евстигнеева, более известного в питерской тусовке под кличкой Рудбой, и опасного преступника Охру, но так и не смог. Знал, что так оно и есть, видел своими глазами, блядь, чудесные метаморфозы, но принять это до конца не выходит.
Евстигнеев нарушает молчание первым. Он прикуривает сигарету, нарочито небрежно выпуская плотные облачка дыма, прищуривается и окидывает Ваню тяжелым взглядом.
- Как же так, лейтенант? Разве тебя не учили, что обещания свои надо выполнять?
- Понятия не имею, о чем вы, господин Евстигнеев.
Светло ждет, что тот удивится, может, насторожится или разозлится, услышав свою настоящую фамилию, но ошибается. Охра зубасто улыбается, искренне и широко, а потом… подмигивает? Ну пиздец. Ваня напускает на себя максимально суровый вид.
- Ну ты же обещал не оставлять меня в покое. Я вот все жду, жду, жду. А ты все данные какие-то собираешь, роешь и роешь, а в гости не зовешь. На допросы повестки не шлешь. Обидно.
- А что, есть желание написать чистосердечное?
- Ох, лейтенант, знал бы ты,… - Евстигнеев щелчком откидывает окурок, и Светло, просто чтобы разорвать зрительный контакт хоть на секунду, прослеживает полет огонька до самых ступенек. – Знал бы ты, какие у меня желания есть на твой счет.
Ваня не уверен, что прикосновение ему не чудится. Но глаза вскидывает. И натыкается на черный, жутковатый взгляд. А пальцы, неожиданно ласковые, сильно пахнущие табаком, проводят по щеке. Светло дергает головой, но почему-то не отступает и не делает попытки уйти. Пялится, как полный идиот.
- Меня… - голос не слушается, скрипит, - интересуют только признания.
Охра смеется, бархатистым, приятным смехом. И снова проводит по Ваниной щеке, но пальцы убирает сам, почти сразу.
- Так ты бы мне позвонил или написал. Я бы всю ту инфу, что ты четыре месяца роешь, рассказал. За кофе. Или за пивком. Шампанским? Ромом? Что ты пьешь, лейтенант?
Это, блядь, вообще не тот разговор, которого Светло ожидал. Угроз, приказов оставить поиски, запугиваний или даже пиздиловки – да, возможно. Но не вот этого вот. Ваня чувствует себя голым под пристальным горячим взглядом. Евстигнеев чуть ли не облизывается, пялится, как будто имеет на это право, сука такая.
- Если это все, то я пойду. – Светло звучит неубедительно. Он слышит это сам, видит по улыбке Охры, ставшей еще шире и еще… плотоядней.
В длинных татурованных пальцах неожиданно возникает визитка. Блестящий черный пластик с розовыми цифрами, без текста и каких-то имен.
- Если будут вопросы, просто позвони. – Евстигнеев отодвигает полу Ваниного пальто и засовывает карточку в нагрудный кармашек рубашки. – Ну и вообще – звони. В любое время дня и ночи. Ночи – особенно.
У Светло почему-то вспыхивает все: и уши, и щеки, и, кажется, даже шея и затылок под волосами. Он хочет сказать что-то остроумное и хлесткое, но вместо этого залипает на чужом лице с безумными, но красивыми глазами. И зачем-то облизывается. Смачивает пересохшие губы. Да, точно. Других причин нет.
Но Охра решает по-другому. Он наваливается резко, стремительно, как будто только и ждал от Вани чего-то, похожего на приглашение. И целует, хотя нет – засасывает. Грязно, собственнически и как-то совершенно неотвратимо. Светло хотел бы сказать, ой, у меня не было другого выбора, но это был бы полный пиздеж. Губы тут же поддаются, раскрываются, впускают наглый язык. И двигаются в ответ, но вяло, почти безынициативно, принимая грубоватую ласку. Ремень сумки соскальзывает у Вани плеча, но он и не думает его ловить – судорожно цепляется за широкие, затянутые кожаной курткой плечи. Он честно пытается достучаться до самого себя, до чего-то отвечающего за здравомыслие. Но не может. Евстигнеев трогает, уверенно, смело, так, словно ему разрешили. Оставляет Ванины губы в покое, целует уже ниже, вылизывает шею, прикусывает, трется щетиной, оставляя горящие следы. А Светло даже не пытается остановить его, увернуться или сбежать. Да просто двинуть по уху. Он не делает ничего. Только плавится под обжигающими прикосновениями и поцелуями, ловит раскаленный воздух пересохшими губами и старается устоять на ногах. И вроде понимает мозгом, что нельзя, что фу себя так вести, сосаться с преступником на лестничном пролете. Понимает, ага.
А Охра уже не просто лапает-трогает-целует. Прижимается всем телом, сильным и большим. Лезет одной рукой под Ванино расстегнутое пальто, сминает рубашку, и даже от такого прикосновения, смазанного, приглушенного тканью, Светло прошибает током. Он старается не стонать, кусает губы, а потом не выдерживает – дергает Евстигнеева за волосы, заставляя посмотреть на себя. И сам тянется за поцелуем. Ваня с каким-то сладким ужасом понимает, что он, кажется, собирается ебаться в подъезде. С мужиком. С опасным преступником, подозреваемым в двух убийствах и в десятке-другом различных правонарушений, от грабежа до нанесения тяжких телесных и участия в ОПГ. Пиздец. Только вот никакие аргументы “против” не работают. Да, может, Охра и не самый подходящий кандидат для экспериментов, связанных с ориентацией, но только вот в животе у Светло горячо-горячо, а сердце заполошенно колотится. Если что-то в Ване и несогласно с тем, что криминальные типы – это ебануться, как горячо, то это что-то в данный момент в отпуске.
А потом все заканчивается. Чужой голос, не Евстигнеева точно, женский, раздается, как гром среди ясного неба. Светло не отскакивает, нет, только поцелуй разрывает, и смотрит наверх, через пролет ступенек. Туда, где из его, Ваниной, двери, выглядывает его, Ванина, девушка. Свет из квартиры заливает и короткую лестницу, и площадку между этажами, и двух мужиков в обнимку. Заебись. Светло наконец-то делает шаг назад, вытирает губы ладонью и растеряно смотрит на Охру.
- Ваня, что тут происходит?
- Я… Я буду через минуту.
Ира, чудесная Ира, с которой Ваня познакомился на четвертом курсе Академии, и с которой так хорошо и ненапряжно жить в одной квартире, практически не пересекаясь, но сохраняя неплохие отношения, кивает. Она не закрывает дверь, бросает еще один нечитаемый взгляд и уходит в квартиру.
А Светло пытается привести сбившиеся дыхание в порядок и поправить одежду, приседает за сумкой, оттряхивает ее. Время тянет. Он надеется, что Евстигнеев сейчас съебет, избавит от неловкости и своего присутствия. Но хуй там, конечно. Как только Ваня встает, Охра снова целует, но быстро, невесомо, куда-то в висок.
- Может, вдвоем зайдем? Объяснимся?
У Светло, блядь, слов нет. Он хочет предложить, мол, давай сразу в Хабаровск – с родоками знакомиться, - или хотя бы к начальству моему с тортиком в гости, раз уж мы тут пососались маленько. Но останавливает себя. Евстигнеев, кажется, ебанутый. Может ведь и согласиться, и на тортик, и на Хабаровск.
- Иди уже, а?
- Ну Ванечка. Может, ко мне?
Ванечка устало вздыхает, смотрит на Охру последний раз, отмечает и губы припухшие, и волосы растрепанные, и взгляд тяжелый и поплывший. Блядь. Нельзя мафиози всяким быть такими… пиздатыми. Надо это как-то на гос.уровне регулировать. Нельзя! У Вани внизу живота тянет от желания остаться или хотя бы “ко мне”, даже руки подрагивают. Он заставляет себя отвести глаза. Каждая ступенька дается тяжело, а между лопатками словно жжет от пристального взгляда.

Ваня стоит в прихожей, привалившись спиной к двери, без единой мысли в голове. Гришенька трется о ноги и громко урчит, но Светло в таком ахуе от себя самого и всего произошедшего, что даже сил на то, чтобы присесть и почесать кота, нет.
Когда Ира выходит в коридор, раскрасневшаяся и злая, Ваня даже рад. Молчание и тишина ему сейчас нужны меньше всего. Может, во время скандала он перестанет чувствовать на себе чужие руки и губы, перестанет вспоминать и таять, как старшеклассница, которую на школьной дискотеке впервые потискал красивый мальчик. Но Ира не скандалит и не кричит, просто молча собирает в большую сумку какие-то вещи. Его, Ванины, между прочим.
- Ир.
- Нам было здорово, Вань. Пару лет назад. Но, знаешь, к такому меня жизнь не готовила.
- Ир.
- Да что, блин “Ир”? – Она все-таки срывается, повышает голос, но тут же успокаивается. – У меня есть другой. Давно. И он сейчас сюда приедет.
Светло растирает лицо руками, пытается собраться в кучу, чтобы сказать хоть что-то подходящее. Но в голове все еще проклятый белый шум, а вкус губ Охры и его запах, сигарет и резкого парфюма, до сих пор волнуют сильней чем то, что Ваню, кажется, выгоняют из дома. И ему, Ване, кажется, изменяли?
- И куда мне идти?
- Может, к тому красавцу, которой тебе гланды вылизывал пять минут назад?
Предательский румянец заливает щеки, но Светло не стыдно. Ему почему-то, блядь, не стыдно вообще. Ему хочется еще, ему хочется продолжения и чтобы “красавец” вылизал что-нибудь другое, кроме гланд. Кажется, с Ваней что-то не так. Интересно, а можно высосать другому человеку мозг через поцелуй? Других объяснений резко потупевшего себя у Светло нет.
- Неа. К нему… Нет, в общем.
- Ты мог мне сказать. – Ира замирает в двух шагах, смотрит разочаровано и устало. – Я бы не стала смеяться или осуждать.
- Боже, да нечего говорить! Это…
- Что? Случайно получилось? На тебя в подъезде напал маньяк?
Ваня только машет рукой. У него даже для себя объяснений нет, не то что для девушки. Бывшей.
- Ир.
- Все, Вань, хватит. И это… - Ира вдруг мнется, тупит глаза. – У Сережи аллергия на кошачью шерсть. Гришу придется забрать тебе.
- Конечно, я Гришу заберу! – Светло, наконец-то приходит в себя. Он хватает кота на руки, испуганный даже одной мыслью, что их могут разлучить. Неа, отношений с Ирой тоже жалко, наверное, но Гришенька… Гришенька – это другое. Он Ванин соулмейт, частичка души, отрада и единственный лучик света в запутанной и сложной жизни. – Погоди. Я не могу уйти с ним прямо сейчас. Ночь на дворе. Где я найду жилье?
- Надо было на свиданку в подъезде на пораньше договариваться, Светло. Или с работу пытаться хоть иногда вовремя заканчивать.
У Иры звонит телефон, и она уходит разговаривать в комнату. А Ваня смотрит на Гришу, которого, кажется, вообще не волнует то, что они остаются без крыши над головой. Жмурится и довольно трется о хозяйскую руку, мурчит утробно и лижется. Светло отпускает. Он решает, что сегодня переночует в кабинете. Главное, не проспать с утра, сбежать вместе с Гришей, пока их Замай не засечет. А там – видно будет. Хоть что-то, да найдется.
- Все Вань, вам пора. Спасибо за все, плакать не буду. Целовать тебя на прощание тоже, уж извини. От тебя несет твоим мужиком. Остальное я соберу и передам тебе на неделе.


Конечно, Ваня просыпает. Он не успевает даже глаза открыть, когда слышит злющий голос любимого начальника, думает сначала, что снится просто. И жалеет, что нельзя перемотать на предыдущий сон. Ну тот, в котором Ване не пришлось уходить в квартиру, а в подъезде откуда-то появилась удобная широкая кровать, а…
- Светло, бдядь!
Ваня подскакивает, толком не открыв глаза, отдает честь и чуть не падает, потому что спросонья шатает. Андрей Андреич даже не красный, нет. Густо-бордовый. За его плечом маячит Слава, делает страшные глаза и машет руками, наверное, что-то пытаясь объяснить. А у Светло голова плохо соображает. События вчерашнего вечера возвращаются урывками. Вот на него в подъезде… напали. Вот Ира сообщила, что Ваня с ней больше не живет. И поэтому он ночевал в кабинете. С Гришей. Который лежит сейчас на столе, прямо на бумагах, и совершает утренний ритуал омовения своей прекрасной рыжей задницы. Блядь.
- Доброе утро, Андрей Андреич.
- Вот скажи мне, Ваня. Ты дурак или просто блаженный? – Замай говорит тихо так, спокойно, и от этого Светло еще страшней. Все. Ему пиздец. Его сейчас уволят по статье. И даже расчетных не дадут. А бабок на хату нет. И останутся они с Гришей жить под мостом.
- Не могу знать, товарищ майор.
- Это что тут за живой уголок, а?
А у Вани в голове уже яркие картинки, как они с Гришей ночуют на улице, а бомжи хотят сожрать его прекрасного, чудесного котика с толстыми бочками. И Светло, конечно, вступается за него, дерется, как тигр, но погибает в неравной схватке. И себя, и Гришеньку жалко почти до слез.
Ване нечего ответить. Он все пытается придумать хоть одно более-менее адекватное объяснение, но тут на выручку приходит Славка.
- Ну Андрей Андреич, ну вы так не наседайте. Видите, как Ваня нервничает? Давайте, он пока проснется и в себя придет, я вас в курс дела введу?
- Машнов! – Гаркает майор, у которого, кажется, все запасы терпения иссякли. – Какой, к ебеням, курс дела? Что кот делает в отделе?
- Как это “что делает”? Вы что, не слышали про Мухтара?
Сначала, когда Слава только начинает втирать какую-то дичь про щукинский отдел и охуенную раскрываемость, Замай смотрит недоверчиво. Потом, когда Слава тычет ему в лицо каким-то статьями в интернете про сверхспособности животных, Замай смотрит раздраженно. Затем, когда Слава воодушевленно выдергивает из-под задницы Гришеньки Ванины наработки по Охре и Оксимирону, Замай смотрит… заинтересованно.
- Вы хотите сказать, что это… это животное…
- Его зовут Гриша. – Ваня, чувствуя, что угроза, кажется, миновала, тоже решает вступить в беседу. – Он не любит фамильярностей.
- Хорошо. – Замай недоверчиво косится на кота, но продолжает. – Вы хотите сказать, что Гриша помог Светло идентифицировать Охру? По-моему, вы втираете мне какую-то чушь.
- Так и было! Сколько лет вы не могли установить его личность, товарищ майор? Как вы думаете, мне, молодому неопытному следаку удалось это сделать?
- Ну и как?
Ваня идет ва-банк. Он берет две фото. Одну - Евстигнеева, молодого еще, со второго курса института, вторую – Федорова. Кладет их перед Гришей. И молится всем богам, существующим и нет, чтобы котик не облажался.
- Гришенька, покажи нам Охру.
Гришенька смотрит на хозяина, как на дебила. Потом переводит взгляд на разложенные перед ним фото и широко зевает, показывая розовый язык и длинные зубы. И, неожиданно для самого Вани, не то что для Замая и Славки, коротко облизывает фотку Евстигнеева. Затем встает, проходится чуть-чуть по столу и укладывается мохнатой жопой точнехонько на лицо криминального авторитета Оксимирона. А фоточку юного Охры начинает пожевывать с самым невозмутимым видом.
Слава приходит в себя первым, он скрещивает руки на груди с самым спокойным видом, кивает в в сторону кота, мол, а я что говорил. А Замай выдыхает восхищенное “нихуя” и растерянно чешет себе затылок.
- Знаю, что нарушение, Андрей Андреич, но мы просто заработались. Этого больше не повторится. – Кажется, пронесло. Только вот помолиться, чтобы майор не заметил пожеванный кабель от принтера и лужу под окном, Ване не помешает.
- Да о чем речь, Светло? Если все так, то, мы рады господину коту в любое время.

Когда Замай, спустя еще минут десять восторженных вопросов и попыток погладить Гришу, уходит, Ваня устало садится на диван. Он смотрит на Славку и готов его расцеловать. Ой. Вот зря он про это. Мысли сразу идут не туда, куда надо. Возникает даже желание рассказать, поделиться, объяснить, как Светло вообще оказался в такой жопе, но Славка – мировой чувак все-таки. Ничего не спрашивает, только обещает поспрашивать у знакомых, может, кто готов сдавать хату одинокому молодому следаку с котом.
А после обеда Ване приходит сообщение. С адресом, номером телефона и смайликом с глазами-сердечками, блядь. Он звонит так, просто из любопытства, но, рассматривая скинутые фотки квартиры и выслушивая заверения хозяйки, что котики это замечательно, Светло сдается. Въезжать можно хоть прямо сейчас, и вариант идеальней вряд ли получится найти. Наверное, это не очень этично, принимать помощь от всяких там криминальных элементов, а проплаченная на полгода вперед квартира и вовсе попахивает взяткой, но должна же справедливость восторжествовать, правда? Кто во всем виноват, тот пусть и платит. А у Вани и своих проблем хватает, спасибо. Ему еще с Замаем, собравшимся выбивать в министерстве финансирование под Гришу, разбираться надо. А замки в квартире он поменяет. Точно. Обязательно. Прямо сегодня. Ну, максимум завтра.

tnb

Но в голове все еще проклятый белый шум, а вкус губ Охры и его запах, сигарет и резкого парфюма, до сих пор волнуют сильней чем то, что Ваню, кажется, выгоняют из дома. И ему, Ване, кажется, изменяли?
нет, ну я Ваню даже понимаю. сами посмотрите хотя бы на два последних доказательства того, что Рудбой охуенный, и скажите, что могли бы думать о чём-нибудь другом а он ещё и курил! прямо в движении! прямо близко! нарочито небрежно
да и Рудбой, судя по всему, только про Ваню и думал. замечательно они всё-таки крашнулись друг в друга

спасибо большое, так легко и чудесно и горячо, прямо в самый раз для вечера напряжённого понедельника