— Ваньк, ну как я без тебя-то буду, а? — У Рудбоя вид какой-то пришибленный, даже вечно топорщащаяся лохматая чёлка поникла и спадает на лоб.
Все желание отмахиваться и подъёбывать, присутствующее весь этот месяц с момента, когда переезд из «когда-нибудь» превратился в «вот теперь точно», испаряется, как и не было.

Ваня знает, что они оба взрослые мужики, не школьники, которые с телефонами под подушкой засыпают, чтобы видеть сны о встрече. Знает, что Питер и Москву разделяют в худшем случае восемь часов всего-то, знает, что Гришенька пока останется со своим вторым папкой. Что интернет у обоих стабилен и всегда под руками, можно звонить, писать и наблюдать чужую сонную небритую рожу с утра, пусть и не рядом с собой, только руку протяни, но можно же!

И все равно сердце куда-то к горлу подскакивает, а потом резко ухает в район желудка.

Он откладывает в сторону старательно запихиваемый в сумку свитер, поднимается медленно. Ванька, подперев лохматую башку кулаком, смотрит так, будто на похороны припёрся, и куда-то в сторону, сквозь Ваню.

— Нормально ты будешь.

Волосы у Ваньки мягкие, свежевымытые, уже успевшие провонять табаком, но сохранившие нотки шампуня. Тот утыкается носом куда-то в живот Ване и молчит, только дышит и пыхтит, как огромный теплый кот, так, что тепло его дыхания даже через одежду чувствуется.

— И я нормально буду. Нормально все будет, Вань, носище не вешай, да? — Ванька смотрит так, что в сердце, которое так в себя и не пришло, колет. С такой нежностью, с такой любовью и такой тоской, как будто заранее уже распрощался, накрутил себе драмы и готов по первому зову бежать в семнашку хлестать пиво прямо из-под крана, как брошенка.
Он смешно щурится, морща нос, когда Ваня наклоняется и целует — в лоб, в щеку, в этот самый нос, в губы уже наконец — просто так, потому что может и хочет Ваньку целовать. Потому что если бы и он начал вслух свои мысли озвучивать, они бы повесились оба заранее, не дожидаясь отправления экспресса «Санкт-Петербург — Москва».

Ванька отвечает, еле-еле губами шевеля. Лениво, невесомо, ласково, осторожно руки под чужую футболку запуская, пальцами по пояснице водит, и это тот редкий случай, когда организм не реагирует на его лапанье однозначно и естественно. В постель с ним хочется страшно, но не ебаться, а просто рядом полежать, под бок приткнуться и чтобы чужое жесткое плечо больно давило в скулу.

— Люблю тебя, Вань, — Ванька обратно лицом тычется, сердцебиение слушает. Взял руками в кольцо и не пускает, и стоять так неудобно, мешают Ванькины колени и колесики стула, но это — меньшее из зол.
— А я люблю, когда ты не драматизируешь, — Ваня отвечает с улыбкой, вкладывает в интонацию столько нежности, сколько может.
— Я приеду, как только смогу. И ты приезжай.

Он треплет Ваньку по макушке и отстраняется наконец, потому что хуже несобранных чемоданов мало что есть на этом свете.

А через три дня, уже в поезде, ворчит «ну я же говорил», когда его глупый Рудбой звонит и сообщает, что будет в Москве в понедельник с Мироном — и ровно столько, сколько Ваня захочет.

Только бы Гриша Коляса не прикончил за это время.