Ванечка Светло вовсе не рэпер-постмодернист, а бедный-несчастный белый воротничок. После школы вся его жизнь пошла наперекосяк, потому что вместо манящего философского родители заставили Ванечку поступить на экономический, ведь "Кем ты работать будешь после философского? Философом?" Поэтому теперь ему приходилось сидеть в офисе, перебирать бумажки, считать на калькуляторе и носить мерзкие отглаженные рубашечки. А где-то в душе он по-прежнему был бунтарем, который хотел ебать эту вселенную в рот и пьяным рассуждать о литературе. Но менять свою жизнь страшно. Текли месяцы, Ваня, как уважающий себя клерк, чах под холодным светом офисных ламп, все шло гладко, пока в конце декабря его не бросила девушка. Вроде и жили по привычке, только нервы друг другу трепали, но но оставаться одному было уж совсем страшно. Новый год у Вани прошел суматошно, в груди сосала тоска, отражение в зеркале перестало нравиться совсем, появились сомнения, что вообще кто-то сможет его полюбить по-настоящему. Были ли у него качества, за которые его могли полюбить? Но последней каплей стал запоротый годовой отчет. Цифры все не сходились и не сходились, премия ускользала из пальцев. И однажды темным февральским вечером, споткнувшись о смерзшийся ком снега на тротуаре, Ваня решил, что ебись оно все в рот. Нашел на карте ближайший бар и решил напиться в хлам. Бар "Antiyou" оказался новым, едва открывшимся, но очень атмосферным местечком. Народ еще не нашел туда тропы, на диванчиках по всему залу было разбросано человек пять. Играл ненапряжный джаз, поблескивал неон. За стойкой работал высокий татуированный бармен в бейсболке. Полился алкоголь, развязался язык, следом ослабился узел в груди. Среда перешла в четверг. Алкоголь лился, зал пустел, бармен назвался Рудбоем, он улыбался. Утром Ваня проснулся в одиннадцать от боли в шее, впервые за три года не в своей постели. На диванчике в баре, неудачно изогнувшись, головой на чужих коленях. Но хоть в одежде. Тихий ужас, попытка вспомнить вечер, неудавшийся побег, повторное знакомство. Бармен Рудбой оказался не просто барменом, а хозяином Аntiyou. Он воплотил в жизнь свою мечту - открыл бар мечты, спустив последние деньги, теперь подрабатывал за стойкой сам. А когда Ванечка оклемался и собрался уходить, Рудбой предложил ему место своего помощника. Это, считай, и бухгалтер, и администратор, и зарплата пока маленькая, но зато "на свободе и с хорошим боссом, с которым можно бухнуть". Ваня в подарки судьбы не верил и малознакомых бизнесменов побаивался, но с плеча рубить не стал - взял номер. Одного разговора с начальством на следующий день после прогула Ване хватило, что бы написать заявление по собственному желанию. Когда в субботу Ваня снова наведался в Antiyou, Рудбой был подозрительно рад его видеть. А когда узнал, что Ваня согласен работать в баре, то вообще просиял. Уже через две недели Ваня выспался, напялил любимую толстовку и пошел производить прием алкогольной продукции. А вечером допоздна сидел за стойкой и спорил с Рудбоем о постмодернизме в кино. Они притерлись друг к другу как-то слишком быстро. Через месяц на складе Ваня разбил бутылку содовой, когда неудачно взмахнул рукой, пытаясь притянуть Рудбоя за шею ближе к себе. Время шло, в июне бар начал окупаться, зарплата поднялась. После работы они метались то в одну, то в другую квартиру. Рудбой предложил съехаться, но Ваня не решился. Кошмар начался в конце лета. С внеплановой проверкой пришли из СЭС, придирались к каждой пылинке, Ваня боялся даже смотреть на паникующего Рудбоя. Но настоящий Апокалипсис случился в августе. Стоило сообщить о вакансии бармена, недели не прошло, как дверь Antiyou открыл соискатель Николай. Идеальное резюме, хорошие отзывы, богатый опыт, навыки, медицинская книжка, широкая улыбка и надменный взгляд, обращенный на Ваню. А ещё у Николая за плечами было несколько лет дружбы с Рудбоем, невоплощенные планы вместе открыть бар и "ну было пару раз... по пьяни сто лет назад. Угомонись!". Отказать Николаю в работе Рудбой не смог. И тогда Ваня узнал, что такое настоящая ревность. Оказалось, что изжить Николая не так-то просто.

вани не просто были знакомы задолго до ИХ, а даже успели побыть в отношениях, может, ярких, но довольно коротких. рассталисьмирно, спокойно, без скандалов, но и общение сошло на нет. про ориентации свои они, конечно, особо не распространялись, мало ли каких долбоёбов в жизни встретят или даже уже встречали. а потом с интернетом случается ваняцест. реагируют вани по-разному. фаллену всё это кажется забавным, он даже отправляет рудбою парочку коллажей, которые вызывают какие-нибудь воспоминания. рудбою это не просто не кажется смешным от слова совсем, а почему-то вызывает лёгкую панику, типа КАК?! они же даже на ИХ не общались, так, кивнули в знак приветствия, как вообще можно было про них что-то понять? рудбой психует на очередную картинку, присланную фалленом, кидает его в чс, а фаллен пишет ему там, где рудбой его не блокнул, мол, да расслабься, никто это всё равно всерьёз это не воспринимает хочешь, я для твоего спокойствия трек-опровержение запишу?
в общем, так они и варятся в этом всём, фаллен под настроение вбрасывает что-нибудь в твиттере и любуется, а рудбой сидит с мыслями ДА БЛЯДЬ ОПЯТЬ? но на деле сам себе боится признаться, что временами от всей этой шипперской херни у него случаются флэшбэки в их отношения, и отношения те были, ну, охуенными, если подумать. просто они тогда оба почему-то решили, что это временно и что-то вроде клёвого эксперимента, да и не то чтобы там была такая великая любовь, но...
и вот как-то так они снова начинают общаться, следят за твиттерами и инстаграмами друг друга, изредка встречаются. и оба втягиваются. и понимают, что куда-то не туда всё идёт, но в то же время и хотят, чтобы всё шло не туда.
в конце концов фаллен вбрасывает твит про день рождения репера охры и действительно думает над тем, чтобы поехать, но потом решает, что рудбой после такого его точно пошлёт, и остаётся дома.
а рудбой после своего барменства жуть какой заёбанный и уставший, открывает твиттер, а там ЭТО. и первая реакция у него - это радость, а потом он понимает, что никакого фаллена к нему на день рождения сегодня не приезжало и не могло приехать, и это немного обидно.
и он звонит/пишет фаллену, "так я не понял, ты едешь или нет?", у них случается искрабурябезумие, а потом они проводят чудесный день, как описывал анон выше.
конец!

я бы не хотел сравнивать ванечек с оксишокками, не очень люблю этот пейринг

мысли вслух, извинити
вообще, я бы такое почитал
у вань в прошлом какой-то конфликт, рудбой по своему обычаю сразу съебался в закат со снятием лайков в инстаграме и отписками везде. и игнорирует старательно.
а ваня вбрасывает, потому что боится и не решается поговорить серьёзно. сначала на эмоциях начал в интернете хуебесить, а потом как-то уже неловко после этого приходить в директ и пытаться разобраться.
и рудбой бы тоже рад, наверное, был бы, но видя все эти ванины набросы, считает, что для него ничего серьёзного не случилось, ну и смысл тогда пытаться вообще? весело, значит, человеку, и пусть будет так

и даже флаффа с возвращением друг к другу снова не хочу, хочу джена, где они бы всё-таки поговорили, как взрослые люди, и остались бы довольны и тем, что решили, и тем, что у них было друг с другом

«Енот, открывай твой Кот пришел», - отбивает Ванечка по экрану, нажимает на "отправить" и смотрит как две галочки тут же на сообщении появляются. Наверняка, в темноте у мусорных бычков он со своим ярким дисплеем очень заметно смотрится. А уж дымок от сигареты точно его выдает. Но сейчас ему немножко плевать на любую конспирацию и секретность. В Лиговских переулках стоит тишина, плотная и нереалистичная. Самый центр, города, е-мое, не такая уж и поздняя ночь, всего-то под три утра. А уже ощущение, что все взяли и вымерли. И люди, и машины, и собаки, и птички, и любители прокатиться с качающим русским рэпчиком на жестких басах. Только Ванечка остался, курит в темноте, скромный презент свой в руках вертит. Стоять ему правда неудобно, но это так, мелкая техническая предусмотрительность. Можно и потерпеть. Ждет пока за темнотой стеклянной двери хоть какой-то огонек мелькнет.

И, конечно же, едва он отворачивается, делая вид что неровная кладка дома на другой стороне такая интересная, как за спиной скрипит что-то надрывно и с тихим «блядь» кто-то к нему пытается подкрасться.

Он успевает развернуться первым и своим презентом чуть ли не ткнуть Рудбою в лицо. Тот естественно огромными глазами смотрит на здоровенную белую розу, в прозрачном целлофане, с красной тонкой ленточкой, перед собой.

– Всех разогнал? – спрашивает Ванечка, настойчиво протягивая цветок.

Рудбой в итоге берет его, что-то неразборчиво, но согласно мурчит. Подносит розу к самому носу и нюхает. А потом утыкается в нее губами и смотрит на Ванечку из-под полуприкрытых ресниц. Своими охренительными светлыми глазищами, в которых сейчас все оранжевые фонари Лиговки отражаются.

Как ты это делаешь? – хочется взвыть Фаллену – Зачем ты вообще такой красивый, а?

Ваня Рудбой - самый сутулый енот в этом вашем рурэпе, человек-лапки, не очень самостоятельный монстр. Красивый до такой степени, что у Ванечки даже спустя целый год дыхание от одного взгляда на него перехватывает. Чутка помятый сейчас, растрепанный, с этими милыми светлыми волосами, с розовыми круглыми очками на макушке, уткнувший свой длинный нос в розу. В ванечкину розочку, которую нельзя было не подарить.

Рудбой на него поглядывает, откровенно довольный, явно навеселе уже, чуть уставший, но все равно с горящими глазами. Еще бы целый вечер за стойкой в семнашке коктейльчики мутить, с народом и Оксимироном общаться, поздравления принимать – непосильный труд. Особенно если бомбить в тележку параллельно "УДОЛИ ТВИТТ, НУ УДОЛИ" и "ХВАТЕД, ВАНЯ, СТАП ИТ".

Ничего Рудбой не понимает.

Ванечке так хочется поведать всему миру о них, прокричать "Ваня Рудбой только мой, сосите кочергу, сучки".
А нельзя. Вообще нельзя. Никак.

Иначе пизда, двойная, тройная и в прыжке и с разворота.

Ванечка хочет чтоб можно было не писать глупых твиттов про лайки и не сливаться потом, под стройный хор реплаев «очевидно же было, что не придет». Ванечка, может, хочет не в самый темный час, голову и все остальное мыть, носки чистые искать, на такси в круглосуточный цветочный заруливать, едва получив сообщение «расходятся все, можешь приехать».

Это грустно, и это все поводы писать сотни шиппер-таунов в своей голове, типа, лучше так чем никак. Но поглядывая на Ваньку, который оторвался от своего презента и теперь курит задумчиво, Ванечка не может найти в себе ни капли недовольства. Он ради взглядов украдкой и их уже зацепившихся друг за друга пальцев любую хуйню вынесет.
Три часа ночи, пять утра, сотни твиттов, гектары шиппер-таунов, какая ерунда, какая бессмысленная ерунда.

Когда Рудбой рядом, когда к нему можно бочком прижаться и смотреть на темнеющие окна напротив. В которых отражаются они сами, настоящие, а не из чьих-то фантазий и вымыслов.

На улице не сказать чтоб тепло, Рудбой в одной футболке выскочил, стоит теперь трясется. Поправочка – трясся, а теперь докурил и за руку утащил Ванечку в пустующую семнашку. И дверь за ними на ключ закрыл. И розу свою на дальний край стойки отложил. Хотелось бы знать что именно Рудбой наплел, чтоб ему оставили ключи от бара на ночь. Хотя ему и за красивые глаза такой ништяк бы прилетел. И за то, что Рудбой практически маскот бара 1703 уже. Ну и за то, что его здесь любят все, даже мимо пробегающие тараканы и паучки, живущие на потолке в подсобном помещении.

Ванечка усаживается на высокий барный стул и тут же растекается по нему поудобнее, типа, ему не странно в пустом баре, наедине с Рудбоем за стойкой. Типа, ему не хотелось по-настоящему здесь быть пару часов назад. Никуда, просто вот, блин, никуда с этого места, четко посередине, не вставать, ловить Ваньку чтоб чокаться с ним шотами, отвлекать его дурацкими шуточками, смотреть как он пританцовывает, пока лайм нарезает. И типа нет, ни в коем случае ни хотелось после какого-нибудь понтового жонглирования шейкерами, подтянуть его к себе за ворот черной футболки и смачно при всех поцеловать.

Чтоб без взглядов с ужасом и отвращением, а типа все норм, все правильно, Ваня с Ванечкой, самая топовая парочка в этом баре.

Мечты, мечты.

Рудбой знает о чем он сейчас думает. Но озвучивать-то не обязательно… Можно же и эту драматрагедь за порогом оставить?

Ваня и Ванечка, по-любому самая топовая парочка в этом баре.

– Наболтай мне чего-нибудь интересного? – просит Ванечка и достает вейп.

Рудбой косится просто пиздец как неодобрительно, как будто знает что там «наиотвратительнейшая, блядь, дрянь», то есть ананасовая жижка залита. Ну упс, Ваня либо красивый и в чистых носках, либо с нормальным вейпом, который пока откроешь, пока зальешь.. Уже и утро наступит.

– Если не уберешь эту пакость с глаз долой, то тебя ждет наш фирменный коктейль «Ебля в сарае», – хмуро отвечает Рудбой очень прокуренным и хриплым голосом.

Хочется то ли в лучших традициях фандомных девочек покрякать «хули ты так много куришь», то ли ладошки потные об штанины вытереть. Хрипло разговаривающий про еблю Рудбой заставляет Ван машинально губы облизывать.

– И что в него входит?

Провокационно поглаживать себя мундштуком вейпа по губам, между прочим, никакими законами не запрещено. Поиграть-то могут и двое, да?

– Водка. С водой.

Взгляд Рудбоя прям отчетливо скользит вслед за ваниными движениями, с правого уголка губ в левый…

– Уморительно бы было, если б водка с водкой, - Ваня вздыхает и убирает вейп в карман куртки.

А потом и саму куртку снимает и откидывает на диванчик. Конечно, в любой другой раз он бы, как любой уважающий себя сноб, сказал бы что-то про размеры семнашки… Но сегодня ночью, темнота разбавленная неоном, кажется такой уютной в этом небольшом помещении. Тихо так, надо попросить Рудбоя что ли его последний плей-лист с рудбой.фм включить. Ванечка занят был во время последнего стрима, не смотрел, и послушать еще не успел.

– Намути нормальное, не будь злюкой, дядь, – в итоге просит он, – та твоя фирменная шняга сегодняшняя интересно выглядела, например.

Рудбой уже достает чистый высокий стакан и тянется назад за бутылкой рома, наугад, выучить уже успел где и чего стоит.

– Ты видосики сегодняшние смотрел, да? – спрашивает он.

Ванечка только плечами пожимает. Конечно смотрел. Все видосы, все фотки, все сториз, ебаную любую заметочку где про Рудбоя этим вечером было.

И сейчас смотрит. Как ром лихо в шейкер опрокидывается, как лед с звонким стуком сыплется, и как сильными пальцами раскручивается крышка на сиропе. В семнашке привычный запах любого бара - алкоголь, сладкий до приторности, тяжелый запах от смешавшихся за вечер духов, немного сигаретный с улицы, немного кисловатый от людей. Но сквозь эту всю завесу так и пробивается свежий, бьющий в ноздри, запах черной смородины.

Двигается Ванька четко, натренированно, как будто всю жизнь только и херачит коктейльчики по вечерам да пивас из кранов наливает. Красиво выглядит, все эти плавные повороты, отточенные движения татуированных кистей. Ванечка залипает и не сразу замечает как стакан наполняется красноватым напитком, заливается шипучим тоником с острым запахом хинина и подкрашивается медленно стекающим вниз Блю Кюрасао. Следом втыкается черная трубочка, а потом Рудбой сначала отпивает сам, смешно втягивая щеки, и только тогда Ванечке протягивает.

Коктейль на языке чуть щиплет, тоник и смородина, алкоголь только в послевкусии, а от голубого ликера сладко-сладко. И тепло тут же. Накидаться таким быстро не получится. Ванечке того и не надо, он не бухать сюда приехал. Он приехал.... смотреть как Ваня себе банальный виски-колу намешивает и потягивает, в ответ его рассматривая.

– Опять розовый с голубым, – замечает Ванечка и улыбается, – даже слегка удивительно, что ты ни разу в эти два цвета одновременно не покрасился. Как оно там... Амбре да?

– Вань, амбре - это когда твоего соседа Михалыча с утреца встречаешь и потом глаза слезятся полдня. На волосах это омбре. И я сомневаюсь, что мне пойдет.

Тебе пойдет даже если ты начешешь себе ирокез и герб Таргариенов на нем нарисуешь, хочется сказать Ванечке.

– Окееей, – тянет он и снова утыкается в стакан, – слуш, у меня идея. Назову-ка я свой следующий релиз "Цвет настроения розово-голубой"! Че, норм будет?

– Пока все байтят у Гуччи Гэнга и прочих Лил аутистов, русские андеры пиздят идеи у Филиппа Бедросовича. Вань, это слишком постиронично, я тебе отвечаю, – Рудбой качает головой, но заметно что он едва смех сдерживает.

– Он в Антихайпе, у него можно.

– Так-то по последним данным от Вити СД у вас вАнтихайпе и Локи, и Мирон, чего б в таком случае у них не попиздить?

– Ты что мне такое предлагаешь, Рудибой, – ужасается Ванечка, – куда нам, простым богам абстракт-рэпа, до невъебенного таланта вашего Кокимина? А у МиронЯныча стыдно уже что-то пиздить, он - большой молодец - нехорошо это!

Предсказуемо именно в этот момент Ванька отпивает и естественно давится, кашляет и смотрит так словно у Ванечки вдруг голова выросла еще одна. Более умная и красивая, чем первая.

– Не кашляй на меня, дядь. Вот сейчас ваще без иронии, постиронии и метамодренизма - Окси, рил ток, единственный, кто толкает наш комок снега из уникальных снежинок вперед. Если не он заставит заставит забыть, что рэп когда-то калом был, то больше никто. В вашу империю, и в то, что вы там все стоите этого громкого названия, вот честно - я верю. Больше ни в кого.

Рудбой так задумчиво смотрит, что хочется в продолжение какую-нибудь лютую дичь спороть. Обесценить свое неожиданное признание и сделать вид что рофлы перешли на новый уровень. Чармандерские рофлы, жгут огнем сквозь пространство и время.

Ванечка не успевает.

– Вот каждый, сука, просто каждый раз, мне хочется включать диктофон когда с тобой разговариваю. Сейчас бы взял, записал, и ставил потом бы Мирону каждый раз когда он говнится, что вы опять его в твиттере доебываете. Он об твои такие слова знаешь сколько бы свое ЧСВ поглаживал бы?

– Главное чтоб он ни на какие мои слова не передергивал, – Ванечка успевает ляпнуть такую фигню раньше, чем задумывается, стоит ли вообще.

В ответ Ваня демонстративно спокойно отрезает себе смачный такой кусок лайма и жует его, морщась просто каждой черточкой своего лица. От души, даже один глаз зажмуривает.

– Ну, и нахуя, дядь?

– Стратегически, блядь, делаю вид, что меня корежит не от мысли, что мой лучший друг, чисто технически, может дрочить на голос моего парня.

Ванечка краснеет, смущается и запивает это все дело огромным глотком коктейля. Впрочем, как будто Рудбой не привычен к его уебанскому чувству юмора, и не угрожал записывать его фразочки уже просто миллиард раз.

– Сделаем вид, что я ничего не говорил. Знаешь, это мог быть просто шелест ветра за окном, послышалось, вся хуйня. Давай, я тебе лучше подарок свой отдам?

– Ты уже вообще-то мне его отдал, – недоумевает справившийся с лаймом Рудбой, – сегодня с утра, между прочим.

– А когда было сегодня с утра?

– Сегодня, – зависает Рудбой, – с утра.

Долго делать равнодушное выражение лица не получается. Ваня ржет, прикрывая рот рукой. Второй Ваня подхватывает, и утыкается стойку лбом, его широкие плечи вздрагивают, пока он смеется. Сегодня с утра, да именно, и это были наушники, пиздатые, специально для крутых рудбоевских стримов, дорогущие, как будто из платины с крокодильей кожей. Ване было приятно видеть как Рудбой с радостным взглядом коробку из упаковочной бумаги доставал. И не менее приятно было, когда целоваться потом полез, быстро, наспех, ему уже убегать пора было. Но как же не потискаться с растрепанным со сна, теплым Ванечкой, который такие подарки делает.

Когда они перестают смеяться, Рудбой вытаскивает с полки бутылку текилки и призывно болтает ей в воздухе. Фаллен согласно кивает. Текила - это очень хорошо, он любит текилу.

– А че это, у вас тут даже Шартреза нет? – все равно капризно говорит он, ну чисто чтоб никто не расслаблялся, – в хороших барах есть, а у вы че, как не хорошие?

Рудбой корчит ему непонятные рожи, пока снова лаймом занят.

– Мы не хороший бар, Фоллен. Мы - лучший!

– Самый знаменитый и лучший это разные понятия, рэпер Охра, – он подмигивает и принимает свою рюмку, – погугли, блеать!

Никакой реакции в ответ не следует. Ванька очень занят - пьет. Соль ему явно влом искать на столике, где, как видит Фаллен, какой-то просто дикий бардак. Он справляется так, опрокидывает в себя текилу, высоко запрокидывая голову - Ванечка тут же залипает на его красивую рельефную шею и на дергающийся кадык. И на чувственные губы, которые Ванька потом облизывает, просто неприлично.

Собственной текилой такое зрелище только запивать, добавляя огня во внутренности. Неожиданно в семнашке такая жаришка, как будто снова Окси с Джоннибоем баттлят.

– Как оно вообще сегодня было-то? Прикольно или не стоило того, твоя затея со стоянием за стоечкой? – интересуется Ванечка, чтоб нахлестывающее возбуждение чем-то разбавить.

Сидеть ему уже не очень удобно, ерзать все время приходится. Но сказать как-то прямо - не получается. Еще нет подходящего момента. А спонтанно полезть целоваться, через стойку неудобно, да и... Вдруг Ванька резко отдернется, не захочет святые стены любимого бара так осквернять?

Надо намекнуть. Осторожно. Вскользь. Но откровенно, чтоб не было возможности срулить.

– Да нормуль, было все, – отвечает Ванька, он опирается локтями на стойку, вытягивает руки и через пару десятков секунд точно потянет их к Ванечке. Очевидно же. – Только устал, хуй знает почему.

– Я знаю. Вань, не хотелось бы тебя огорчать... но... это старость.

Фаллен едва уворачивается от пальцев вознамерившихся дать ему щелбан по лбу. Он обожает эти пальцы, длинные и красивые и каждую буковку на них. Но по лбу-то за что?

– Не бей! Послушай! Все сходится! Ты стал на год старше, а значит - не за горами пенсия...

– Ага, про реформу слышал?

– ... у тебя одышка!

– Курю просто пиздец как много.

– ... вид уже несвежий и помятый, цвет кожи так себе...

– бухаю вообще с обеда не прерываясь!

– ... да небось еще и память подводит! Помнишь хоть, когда наша годовщина?

Рудбой резко ловит его руки в свои и сжимает, поглаживая. Подтягивает к себе, заставляя привстать на стуле. Движение не очень аккуратное и Ванечка едва морщится, надеясь, что незаметно.

– Какую именно тебе годовщину озвучить, Ванечка? – подозрительно тихо спрашивает Рудбой, – Когда мы на исторической хуйне впервые друг другу увидели? Когда ты на следующий день до меня в телеге доебался? Через неделю, когда мы впервые поцеловались? Может на мою прошлую днюху, когда я в пять утра к тебе заявился и мы первый раз переспали? А может, тот вечер перед тем, как я в тур свалил, когда я сказал, что я тебя люблю, а ты мне ответил, типа, блядь, да я уже догадался.

– Ну вот зачем....

– А чего ты меня в плохой памяти обвиняешь? Я ваще все-все помню!

– Вот зачем придумывать всякую хуйню, – Ванечка еще больше перегибается через стойку. Хватает, как хотелось, за футболку и негромко говорит в самые губы, – я ответил ,что я тоже тебя люблю, Ваня, а потом сделал вот так.

Губы у Рудбоя всегда самые вкусные, что целовал в своей жизни Ванечка. Если бы он мог, он бы вообще от них не отрывался. Сейчас, несмотря на густой алкогольный привкус и кислоту от лайма - все равно самые лучшие. И язык у него самый умелый и ловкий, и рот самый горячий и классный. И если в волосы ему вцепиться, то вообще прекрасно, очки дурацкие куда-то на пол сбить, по теплой шее рукой провести.

Ванька первый поцелуй разрывает. Судя по его диковатому выражению лица - намек им был понят более чем полностью. Без вариантов и иносказаний. И если Ванечка намекает, то Ваня никогда без внимания эти намеки не оставляет.

Тем более, кто тут самая топовая парочка?

И кто целых два дня, непозволительно много, вместе не был?

Пока Ванечка отдышаться пытается, Ваня наливает себе еще текилы, по стойке расплескивает, опрокидывает в себя. Решительно наливает еще и пододвигает к другому краю стойки. Ванечка едва успевает выпить, как он уже из-за стойки выходит и приближается, вплотную придвигаясь.

– Я так хотел чтоб ты сегодня пришел, Ванечка, – шепчет Рудбой, потерянно немного, пока обнимает и лбом прижимается ко лбу, – мне поебать было бы кто, что подумает, похуй, веришь, кто что скажет потом.

– Не похуй бы тебе было...

– Похуй, говорю же. На всех вообще, большой и толстый похуй. Кроме тебя, мой Кот.

Ванечка буквально задыхается от нежности, прорывающейся сквозь его слова.

– Мой Енот, – только и успевает сказать, прежде чем опять поцеловать.

Его колени раздвигают, совсем в него всем телом вжимаясь. Ничего больше не остается, ничего больше не существует. Кроме губ Рудбоя, жадных, кроме рук его под одежду пробирающихся. А когда он отстраняется и смотрит, улыбаясь мягко-мягко, то и кроме глаз его голодных, не отпускающих. Кроме Рудбоя, целиком и полностью сейчас ваниного и ничьего больше.

Если б они только могли... Однажды смогут. Скажут всему миру "похуй", вместе и, блядь, так громко как смогут.

Сейчас же Рубдой быстро стягивает с себя футболку, куда-то на пол ее отбрасывает. А потом шаловливыми ручками к ваниному ремню тянется. Останавливать его нет никакого желания. Пока он по шее губами водит, линию челюсти целует, даже бородкой не возмущаясь. Ваня даже радуется, что музыку никакую они так и не поставили. Он сейчас своими стонами такую русалочью песню напоет.

Все для Вани Рудбоя, каждый даже самый легчайший вздох сейчас для него. Всегда только для него.

Они целуются снова и снова, ванины пальцы Ваньку по пояснице гладят, слегка царапая. От чего тот стонет приглушенно, еще ближе, просто уже ближе некуда, придвигается.

И зачем-то Ванечку вверх тянет.

– Сядь на стойку, – в итоге требует Рудбой, дышит так тяжело, как будто пару километров зачем-то пробежал.

– И что это за камастура тут будет, Вань?

Ну реально, стойка слишком высокая, Рудбой тоже хоть и высоченный, но, блядь, не настолько же.

– Сядь и я тебе отсосу.

– Там диван... – Ванечка машет куда-то неопределенно ему за спину.

– Я так хочу. Давай уже, Кот, или тебе помочь?

Это, блин, ни хрена неудобно, Ванечка подтягивается, забирается задницей на стойку, упирается локтями в резиновые подложки позади себя, они неприятно шипчиками впиваются в кожу. И да, от каждого этого движения кое-что внутри него двигается и это... Ну да, додумался он притащиться с пробкой в заднице, ну кто ж знал, что Ваньку на эдакие эксперименты потянет.

А в следующую секунду и на это становится поебать. Рудбой берет в рот не расшаркиваясь, сразу и глубоко. Обычно он не фанат такого, любит долго поиграться, язычком чего-нибудь интересное повытворять. Жаловаться не на что. Разве, что на опасность сверзиться с долбаной стойки. Ванечка скользит по ней, дергается, у него ноги от напряжения сводит. Но как же ему сейчас хорошо. Как же классно закрыть глаза, вплести пальцы в растрепанные волосы, за ухом Рудбоя почесать. Застонать в голос, совершенно не смущаясь. Под алкоголем Ванечка громкий, он это знает. И Рудбой знает. И не зря в него еще стопку текилы влил. Сочетание жара внутри и жаркого рта на члене просто уносит.

Рудбой ниже его штаны стягивает и во внутреннюю сторону бедра зубами вцепляется. Будь его воля, на этом месте, где укус просто не проходит уже, все время отпечаток зубов краснеет, давно бы уже татушка в виде оскала Охры появилась бы. Однажды Ванечка и сам согласится. Ему на видных местах не надо, он себя вдоль и поперек раскрашивать не собирается. Но улыбочка из тонких черных линий, изящная и много чего значащая так и просится. На новый год, что ли Ваньке подарок сделать?

От тянущей боли, от лишних мыслей отвлекают настырные длинные пальцы между ягодиц пробирающиеся. Поглаживающие. Замирающие.

Рудбой моргает часто-часто. Проводит чуть сильнее. Смачивает губы, облизываясь. Ему даже спрашивать ничего не надо.

– Да-да, это пробка, чего уставился? – бормочет Ванечка и ерзает чтоб пальцы в себя втиснуть, – в последний раз ты снизу был, а до этого мы хуй знает сколько нормально не трахались, – он наклоняется к краснеющему уху Вани и цепляет зубами за сережку. Тянет, вскользь языком касается, – а я очень хочу чтоб ты мне вставил, Енот. Очень, очень сильно хочу тебя внутри.

Со стойки его буквально сдергивают. Они едва не сносят столик, Ванечка в расстегнутых сползающих штанах путается, Рудбой просто тащит его не глядя куда. Усаживается на диван, сдергивает с Ванечки штаны с боксерами вместе, на щиколотках оставляя болтаться, и на колени его к себе затаскивает.

Задирает на нем свитер, вообще не давая ничего сделать и к соску губами прижимается. Ванечка всхлипывает, чувствуя как по позвоночнику его дрожью прошибает. И какой твердый под ним Рудбой. Какой он горячий и мокрый от пота уже весь. И почему они раньше не додумались в семнашке трахнуться? Идеальное же место.

Потом Ванечка стонет, затыкает себе рот ванькиными губами и снова стонет. Дергается, дрожит от просто невозможного уже возбуждения. Рудбой так медленно подцепляет в нем пробку и так медленно ее наружу тянет.

Издевается. Сам же хочет, видно, что с ума уже сходит, как хочет Ванечку на свой член посадить.
И все равно играется до последнего. Пока совсем не остается ничего, в условной шкале выдержки - на ноль все значения падают.

Пробка на пол куда-то падает, не забыть бы ее потом, судорожно надорванный пакетик от гондона тоже куда-то падает. И Ванечка до боли губу закусывая, неа, не падает - на член - опускается. Рудбой ему нихуя не помогает. Только по спине гладит и по бедрам. И в шею жарко-жарко целует.

Именниничек, блядь, – думает Ванечка приподнимаясь, чувствуя, как растянутые мышцы легко член из себя выпускают и, с не меньшей легкостью, обратно принимают. От его пальцев у Рудбоя уже следы по плечам. Они друг друга даже не телами уже ебут. Взглядами. В которых и "похуй", и "вместе", и "енот", и "кот", и "ты только мой", и "нихуяшеньки, это ты мой". И самое главное "я люблю тебя", в обе стороны, навылет, во все стороны, как шрапнелью.

В итоге, даже смотреть не получается. Слишком много, слишком сильно. Лучше за шею Рудбоя обхватить, в плече его лицо свое спрятать, движениями его проникающими в себя жить и вкусным мускусным запахом дышать.
Им не много-то на самом деле надо, чтоб дойти до финала. Вцепиться, вжаться с последними точками и мокрым поцелуем, неряшливо-сладостным закончить, срываясь и на самый пик наслаждения взлетая.

Рудбой потом довольный, с улыбкой от уха до уха, широченной в баре порядок наводит. Кидает на Ванечку многообещающие взгляды, пока тот, развалившись валяется на диванчике, и думает как бы теперь вообще на ногах устоять.

В итоге друг друга держат, обнимаются пока курят на пороге семнашки. Ванька по двери костяшками пальцев ласково проводит прежде, чем железные жалюзи опустить. Благодарит свой второй дом за такую ночь, за вечер, за все секунды, до последней, проведенные здесь. Ванечка губами к его этой руке потом прижимается. В глазах Рудбоя просто море всего - благодарность, понимание, нежность, до щемящего где-то под левым ребром, откровенное обожание. Знает, что Ванечка знает, как важно было, чтоб он сегодня приехал. Знает и радуется.

Они уходят в предрассветную темноту, все так же в обнимку, тачку где-нибудь потом поймают, не охота никаких других людей сейчас видеть.

Ваня и Ванечка тут самая топовая парочка, кто им вообще еще нужен?

***

А утром Москвин искренне недоумевает, как маленькая задохлая розочка, которую Ваньке Рудбою какие-то девчонки вечером вручили, за ночь выросла в здоровую офигенную розу. Да еще и обзавелась целлофанчиком и ленточкой.
Геномодифицированные технологии творят чудеса, не иначе

приложите кто-нибудь к автору подорожничков из гифок с Ваней Е., плиз, пока написала два раза расплакалась. и еще раз пока вычитывала. пиздец, как зацепило своим же текстом