я один из тех, кто пытался в разгон секса с игрушками
чому бы и нет, верю, что в не самые ленивые дни у них в постели может происходить все что угодно)

анончик, а у тебя есть конкретные хэды? ябпообсуждал

Ваня вглядывается в термометр: 38,6. Всё те же. Ебаный грипп, сколько можно, жаропонижающее действует час-полтора, а потом опять мутный липкий жар и тошнотная слабость.
Он заворачивается в одеяло плотнее, болезненно жмурится.
Телефон под левым боком жужжит.
— Да идите все нааахуй, — стонет Ваня, но потом все же берет телефон, чтобы узнать, кто звонит.
«Репер Охра».
Ваня невольно улыбается, втыкает в ухо наушник гарнитуры.
— Привет.
— Привет, ты как там? — негромко спрашивают в трубку. Единственный, сука, голос, который сейчас не раздражает и не вызывает желание уебать телефон в стену.

Ваня укладывается поудобнее. Из-под неплотно закрытых штор в комнату проникает тонкая полоска света от уличных фонарей.
— Все так же хуево.

— Лекарства?
— Пью. Ем. Принимаю, короче. Ни хрена не помогает. А Гриша, мохнатая жопа, отказывается со мной лежать и меня лечить, — жалуется Ваня.
В трубке слышен тихий смех.
— Я бы полечил.
— Но тебя тут нет, — бурчит Ваня, а потом, помолчав, добавляет, — И хорошо. Не хватало, чтоб ты еще свалился. Кто б тогда мне звонил и заботливо спрашивал, скушал ли я кашку и надел ли теплые носочки?

Ваня зевает, не удержавшись.
— Ты спать? — спрашивает Ванька. Ваня слышит щелчок зажигалки, как Рудбой затягивается и, закрыв глаза, как наяву видит знакомое до последней черточки лицо.

— Спать. Но сначала тебя послушаю. На чем мы там вчера остановились? Подсказывать сегодня не буду, сам ищи. Мы, в конце концов, твоим просвещением занимаемся!

Ванька фыркает в трубку, в трубке какой-то шорох. Потом Рудбой начинает, почти шепотом, так, что у Вани мурашки по спине бегут, и это вовсе не от жара.
— «Как и обещал, мистер Уизли разбудил всех через несколько часов. Он свернул палатки откровенным волшебством, и вся компания вышла из лагеря. Мистер Робертс, стоявший в дверях коттеджа будто слегка не в себе, помахав друзьям на прощанье, рассеянно произнёс: «Счастливого Рождества…»

Ваня, закрыв глаза, улыбается, слушая не знакомые строчки, а негромкий, чуть хрипловатый голос, чужое дыхание в трубке. И кажется, сотен километров между нет, вот поверни голову — и Ванька лежит рядом, читает вслух с планшета, не убирая теплую тяжелую руку с Ваниного колена.

анончики, как у вас в хэдканонах, Вани тащат к себе в постель игрушки и подобное или зачем/ну его нахер/своего добра хватает/какое связывание ты что ебанулся?
Тащат - из любви к экспериментам и вообще) Но не на регулярной основе, а когда не лень, например, или настроение соответствующее. Или в качестве сюрприза)

Ваня открывает дверь и молча смотрит на стоящего на пороге человека. Жмурится, трет глаза – не, со зрением всё охуенно, Ваня трезв как стекло, а на пороге у него стоит с сигаретой Рудбой. Тоже, кажется, трезвый. Смотрит бесстрастно, чуть прищурясь на Ваню.
Или нет.
Какого хуя он приперся?!
— Хуле надо? — не очень-то вежливо, но оно как-то само собой вырывается.
— Жахай, — вежливо предлагает Рудбой.
— В смысле?
Ваня впервые за долгое время чувствует себя пиздец каким растерянным.
Рудбой идет вперед, на него, задвигая в коридор. Захлопывает дверь. Достает телефон и молча сует под нос Фаллену.

ВАНЕЧКА
ЗА РТ ЖАХНУ В ДЁСНЫ

И Рудбоевский ретвит.
Блядь.

— Ну так что, мне долго ждать? — светским тоном интересуется Рудбой. Потом досадливо вздыхает и притирает совершенно ошалевшего Фаллена к стенке. — Я тебе сейчас покажу, как надо, ладно? А потом проверим, правильно ли ты всё усвоил.

Неудобно получилось.

Обещал за РТ жахнуть в десны, а жахнули в итоге его.

И если бы только жахнули...

...Ваня Рудбой ходит в их муз.училище всегда аккуратный начищенный - брючки, рубашка, начищенные лоферы. Ванечку это почему-то ужасно раздражает, он вот собирается на занятия по принципу "эти джинсы валялись на полу меньше всех". При этом Рудбой не зануда-задрот, несмотря на свой прилизанный вид. Курит со всем в курилке за углом, пары иногда гуляет за компанию, но Ванечка как видит его отутюженного-наглаженного утром перед парами, так и тянет подъебнуть. Но Рудбой тоже молчать не будет, так и огрызаются друг на друга.
Их чуть-чуть сближает общий скандал на репетиции оркестра: Ванечка приносит с собой укулеле вместо надоевший до зубовного скрежета скрипки шутки ради, преподаватель ожидаемо возмущается и орет, а за Ванечку вдруг вступается Рудбой. Он произносит короткую, но пламенную речь, что классическая музыка - это хорошо, но нужен поиск новых форм звучание, а они тут в сотый раз Чайковского играют. Что укулеле в студенческом симфоническом оркестре - это новаторство, попытка расширить границы музыки.
С пары Ванечку и Рудбоя преподаватель выгоняет вместе.
"И укулеле свою заберите!"
Ванечка и доволен вроде "шалость удалась", а с другой злится - вот чего Рудбой полез? Ванечка мог бы еще целую пару с преподавателем весь курс развлекать.
— Ты мне на ногу наступил, смотри куда идешь.
— Извини, не видел.
— Все ты видел, Ванечка. Так и скажи, что тебе мои лоферы нравятся. Не твои - вот и бесишься?
— Вот лоферы твои разве что и нравятся.
— А я нет?
— А ты - нет.
Хотя вот сейчас Ванечка не уверен: вот такой, слегка расхристанный Рудбой - пиджак он забыл в аудитории, верхние пуговицы рубашки расстегнуты, на лоферах следы ваниных кроссовок - Ване даже немного нравится. Совсем немного.
— Слушай, раз уж тебя тоже с пары выгнали...Хочешь, я тебя на укулеле научу играть?

Рома закрывается в туалете.
Долго стоит, наклонившись над раковиной и плещет ледяной водой себе в лицо.
Инквизитор - лицо Церкви.
Церковь бесстрастна и справедлива.
Инквизитор не должен испытывать эмоций.
Особенно во время допроса.
Особенно во время допроса таких, как эта тварь.
Он закрывает глаза, вызывая в памяти лицо допрашиваемого.
Человеческое.
Спокойное.
Татуированные руки прикованы к столу.
Рому начинает трясти от одного воспоминания о спокойном насмешливом взгляде.
Что дохуя неправильного в этом чуваке, он никак не может понять. Ведет он себя спокойно, впрочем, и мелкие ведьмаки, колдуны и прочая шушера ведут себя спокойно… до поры, до времени.
Ему нужно закончить допрос. Всего-то и осталось дописать протокол.
А потом он напишет прошение о предоставлении ему законного отпуска.
И махнет куда-нибудь на море.
Рома выходит из сортира, отмахивается от предложения Дениса помочь.
Возвращается в допросную.
Его встречают доброжелательной улыбкой.
Рома старается ее не замечать.
Склоняется над планшетом, методично заполняя все положенные графы.
Старается не замечать и то, что его пальцы трясутся.
Нервы, нервы, нер-вы, нер-вы….
Заключенный тихо барабанит пальцами по столу.
Тихий, но донельзя назойливый звук.
И шепот.
Такой же тихий.
И когда Рома осознает, что именно шепчет сидящий напротив человек - тварь - у него резко кончается воздух в легких.

— Милый-милый-милый прадед, милый-милый-милый прадед, он тебя так любил, Рома, так любил, ты помнишь, как он тебя любил? Милый-милый-милый прадед…

У Ромы темнеет перед глазами. Ярость взрывается внутри ядерной бомбой, выжигая всю выдержку, вообще все, оставляя после себя лишь пепел, прах и ярость, ярость и боль. Он даже не может кричать - молча кидается на допрашиваемого.
Пытается кинуться.
Тот разводит руки в стороны, будто приглашая Рому в обьятия - заговоренные цепи лопаются с тоненьким жалобным звуком - и смеется, смеется в голос, запрокидывая голову. С пепельных волос соскальзывает капюшон толстовки.

— Больше, Рома, больше, ты же можешь больше, это я был, Рома, это всегда был я, твой прадед просто делал то, что нашептывал ему я, всё только ради тебя, Рома!

Рома кидается на него, желая одного, разорвать горло, и стонет в голос от бессильной ярости, когда его с легкостью впечатывают в стену, жадно лижут за ухом, кусают горло.

— Это был я, — шепчет Охра, — это всегда был я, Рома, и у тебя больше нет ничего, кроме меня.

Потому что я давным-давно тебя съел, Рома.