Перед тем как начать писать, автор спросил у своего внутреннего голоса: "Можно мы просто послушаем "Сплин", потрахаем юных Вань друг другом и разойдемся?" Внутренний голос ответил отказом, поэтому послушаем и потрахаем мы в следующей части если я решусь ее выложить В этот раз меня понесло совсем черт знает куда, и получилось... ну, то, что получилось. И меня немного распидорасило на музыку (да и не только) - простите, что могла из текста выкинуть - выкинула. И еще о музыке: я помню, что "Нашествие" - это про русский рок и сочувствующие ему жанры, но Остапа очень понесло, поэтому в музыкальной части будет нотка разнообразия. Еще я знаю, что разговаривать стоя в толпе у сцены, мягко говоря, не очень удобно, но где ж им еще разговаривать в фанфике и не такое бывает)
Текст был дописан больше двух недель назад, дальше в него вносились только косметические правки, а еще автор над ним сокрушался и прокрастинировал. Все возможные совпадения с событиями и информацией последних дней валите на ноосферу - мы с ней давние друзья.

Далеко как никогда,
Ближе только к крыльям ветер.
Расстояний не заметят
Ни минуты, ни года.

Дальше только тишина, только холод ожиданий
Лиц родных и расписаний самолетов небеса.
Дальше только высота птичьих стай и отраженье
Траектории движенья ниоткуда в никуда.

Среди мертвых и живых ждать тебя не перестану.
Мне не плыть по океану слов признания другим.
Среди черных лет и зим оставайся так же в белом.
У меня к тебе есть дело – быть с тобою до седин. *

Когда Ваня тащил его к главной сцене, на ходу убеждая, что «Сурганову и Оркестр» обязательно нужно послушать – если не из уважения к таланту, то хотя бы ради общего развития и отдыха души и ушей – Рудбой был уверен, что после сета выскажет примерно то же, что Ваня – после «Рыбьего жыра». И никак не ожидал, что уже на второй песне ему начнет нравиться. Это по-прежнему не совсем его музыка, но слушать ее приятно, на душе становится еще легче, в голове – светлее, а внутри растекается правильное такое умиротворение. Он-то думал, что спасение от тяжелых мыслей – в альтернативном угаре, а оно вот где внезапно оказалось.

А город, что помнил все их маршруты,
Зажег фонари и высушил лужи,
Надел черный фрак и звезды в придачу,
Чтобы светили и чтоб наудачу.

Но что-то, что было сильней фонарей,
Замыслов зодчих и прочих вещей,
Стену воздвигло, потратило силы,
И целое стало как две половины.

Февральский ветер стучался в твой дом.
В доме, где мы остались вдвоем,
Ветер на ложе, дыханье в ладони,
Рядом с тобой забываешь о боли. *

В памяти вдруг всплывают кадры ночного осеннего Петербурга. Любимые места, где он бродил один, когда не хотелось никого видеть или нужно было подумать о чем-то важном. Старые дома, дворы, закоулки – там и днем было немного людей, а ночами всё словно вымирало. Туда хотелось отвести только самых близких – тех, перед кем можно разобрать душу по кирпичику, кому не страшно рассказать о боли, мечтах, прошлом и будущем. Только вот людей настолько близких было по пальцам пересчитать, да и эти немногие на поверку не всегда таковыми оказывались. Он почти никогда не чувствовал себя одиноким – ни в компаниях, которых в его жизни было в изобилии, ни на таких прогулках тет-а-тет с музыкой и собственным внутренним миром, ему даже нравилось время от времени играть в героя-одиночку, но порой хотелось, чтобы рядом был кто-то действительно родной, с кем и молчать – не страшно. Вот только…
В голове всплывает строчка из где-то случайно услышанной песни: «Я отдал бы всё, чтобы быть с тобою, но, может, тебя и на свете нету». *

***
Вот так нескладно, вполголоса
Ни о чем не прошу тебя.
Только, если возможно, немножечко
Посиди тихо возле меня.
Без приставки к себе «осторожно»
И со словом к тебе «нельзя»
Я скитаюсь озябшим волчонком в малахитовой зелени дня.
Как жаль, что в жизни нет спроса с тех, кто может летать.
Как жаль, что нет запроса на тех, кто умеет ждать.
<…>
И если вдруг спросит мой друг: «Малыш, ты был счастлив?»,
Отвечу: «Быть может, и чаще, чем сотни вокруг».
Вот так нескладно, вполголоса иногда себе говорю:
Не стоит так часто вторгаться в чужое сознанье
Со словом «люблю». *

– Вань, ты чего? Все нормально? – Ваня для верности трясет его за плечо и обеспокоенно заглядывает в глаза.
– А? Да, нормально. Задумался просто, – Рудбой даже благодарен, что его вытащили из размышлений об одиночестве. Они не были печальными – скорее философскими, но физиогномика, видимо, в число Ваниных увлечений не входила.
– Стоит тут, замер, как статуя, посинел весь – и молчит, нормально ему, – не переставая ворчать, Ваня стаскивает толстовку и натягивает ее на Рудбоя. – У тебя лицо такое, как будто о чем-то грустном вспомнил.
– Да нет, реально просто задумался. Не бери в голову. Музыку лучше слушай.
Ваня качает головой, едва заметно хмурится и снова отворачивается к сцене.

***
Ко мне ангел седой приходил поутру.
Он был болен, метался в горячем бреду.
Звал меня то ли в ад, то ли в рай,
Всё просил: «Выбирай!»
Он обжег свои крылья в полете ко мне,
Схоронил свою душу в священной золе,
Равнодушие встречных глаз
Принимал за отказ.
Он был добрым, он плакал, встречаясь со злом.
Он хотел меня взять и укутать теплом.
Я ж пред ним не открыла застывшую дверь,
Я сказала ему: «Не теперь!»
Говорили потом, что он быстро старел,
Черным стал, позабыв, что когда-то был бел,
Что из дома, где жил ангел мой,
Вышел черт вчера дикий, хромой.
Он исчез в темноте, но твердила молва,
Что тащил по земле он два белых крыла.
И пред тем, как в ночи пропал,
Обернулся и захохотал. *

«Знаешь что?»
Господи боже, опять.
«Мы просто обязаны сходить на их концерт. Мы – это я про нас с тобой».
О, внутренний голос отделиться решил. И собственным музыкальным вкусом обзавелся.
«Чего ради мне отделяться? Я имел в виду, что буду полноправным участником процесса. Оно же явно того стоит. Смотри: ты о вечном задумался, я вообще растрогался – хорошая, значит, группа, надо брать. Попиздострадаем от души, ты коктейлями какими-нибудь пидорскими нахлестаешься, на луну повоем – душевный же вечер получится, жопой твоей чувствую!»
И предложения почти заманчивые делать научился. Хорошо хоть контроль над телом не получил.
«А ты знаешь, я бы не отказался. И херни в нашей с тобой жизни в разы меньше стало бы. Я ж твой глас разума вообще-то – когда ты меня слушать научишься, ебантяй? У меня же с тобой год идет за два. Вот слышал песню сейчас, да? Она ведь про меня почти, я тоже практически добрым ангелом был, а ты меня до чего довел?»
Нет, все-таки к врачу сходить надо. И на концерт. И к экзорцисту.
Сет Сургановой тем временем заканчивается, вышедшие на сцену ведущие объявляют группу «Старый приятель», и Рудбой уже открывает рот, чтобы предложить Ване сменить дислокацию, но тот успевает быстрее.
– Слушай, потерпишь здесь еще немного? Мне эсэмэску набрать надо, пока помню. Ну, там, перед родней отчитаться, что жив, здоров и на темную сторону алкоголизма еще не перешел.
– Потерплю. А позвонить не проще?
– Иван, тебе чем так мозг затуманило? Представляешь, сколько стоит звонок в Хабаровск?
– Блин, точно. Забыл. А сколько там времени сейчас?
– Восемь вечера. Идеальное время для сводки с фронта: вся семья собралась перед телевизором, отец громко зачитывает сообщение, мама и бабушка утирают слезы, дед орет: «Молодец, внучек, не посрамил честь семьи!», собака подвывает в фа-диез мажоре. Идиллия.
– Да уж. Я смотрю, ебанутость у тебя наследственная.
– Просто воздух у нас на ДВ такой. Способствует. Будешь в наших краях – поймешь.
– Думаешь, буду?
– Да хуй тебя знает. Ты вон непредсказуемый какой-то, по-моему, так что не удивлюсь.
«Старый приятель» выходит на сцену, и Ваня, услышав первые аккорды, отрывается от телефона:
– О, кстати о семье: песня хорошая – у меня даже мама ее любит.

Самолет бумажный залетел в окно.
Что-то в жизни важно, если не смешно.
Ты помечтай – и вернется вновь
Наша школьная московская любовь.

Я увидел север, ты узнала юг.
Мы поймали время и замкнули круг.
Мечтай, мечтай – и вернется вновь
Наша школьная московская любовь. *

Рудбой хорошо помнит, как эта песня звучала из каждого утюга в тот год, когда он пошел в первый класс. Славное беззаботное время, когда проблем не было совсем – но тогда почему-то казалось, что их безумно много. Интересно, лет в тридцать он тоже будет думать так о себе восемнадцатилетнем?
«Примерно. Только сожаления о несделанном и несбывшемся добавятся. Или гордость за пройденный путь. Или всё вместе – в твоем случае, скорее, так и будет. Так что не ной, не ссы и постарайся не проебывать».
М-да, внутреннего, похоже, еще не совсем отпустило. Ни одного подъеба, а ведь мог бы.
«И как тебе со мной повезло, не забывай тоже».
А нет, отпустило. Ну и слава Ктулху. Хорошая, кстати, фраза – надо запомнить.
«И Лавкрафта почитать, а не только Кинга. Нам надо, мы же с тобой любим монстров».

– Ностальгическая песня, да? – Ваня, оказывается, уже дописал свой отчет семье и вернулся в пасмурную реальность. – Я совсем пиздюком был, когда она вышла, и ведь ничего – до сих пор звучит. Бля, да я здесь слушаю музыку, которая появилась, когда меня даже в проекте еще не было – это… странно так. И, может, когда меня уже не будет, ее всё еще будут слушать. И когда ее авторов не будет.
– С классической музыкой такое уже не один век прокатывает.
– Так-то да. Но классика – это классика, с ней все понятно давно, а это…
– К народу ближе?
– Ко мне. Ладно, нахер меланхолию – пойдем к позитивным.
– Радовать моего внутреннего рудбоя?
– Вообще-то я себя порадовать планировал. Но для тебя тоже кое-что найдется. Даже альтернативное, прости господи. А ты программу феста вообще не знаешь? Как ты тут ориентироваться в одиночку собирался?
– Ну, я знаю, где и когда выступают те, кто меня интересует. А в остальное время я собирался экспромтом действовать.
– С таким планом можно дохуя интересного пропустить. Не, я тоже распиздяй, но надо же иногда себя в руки брать!
Рудбой придвигается вплотную к Ване, чтобы лучше его слышать и не мешать остальным громкими разговорами. Ваня в ту же секунду делает шаг назад, чудом не врезаясь в стоящего рядом парня с флагом Нижнего Новгорода в руках.
– Вань, ты чего?
– Я – ничего. А ты бы еще ближе встал, чтобы наверняка.
– Что наверняка? – Рудбой с трудом успевал за резкими переменами Ваниного настроения – от вдохновенно-радостного к задумчиво-философскому, и сразу следом – к возмущению и, кажется, даже испугу.
– То, – Ваня понижает голос до шепота. – Давай еще поебемся у всех на глазах, хули нет-то.
– Какое «поебемся»? – Рудбой тоже переходит на шепот. – Ваня, если люди видят двух парней рядом, они не думают, что эти парни – пара. Они думают, что это друзья, знакомые, хер знает, кто еще, но не пара. Потому что… Блять, да неужели это объяснять надо? Мы на рок-фесте, а не в гей-клубе, кончай параноить.
Он берет Ваню за руку и осторожно, незаметно для чужих глаз гладит большим пальцем запястье, наблюдая за реакцией. Ванин взгляд с взволнованного меняется на смущенный и жадный – тот самый, что сводил с ума прошлой ночью, а кожа покрывается мурашками.
– Это ведь не от холода, да?
– Какой ты, блять, догадливый, – Ване не удается спрятаться за язвительным тоном и грубостью, его безбожно выдают дрожащие руки, пятна румянца на щеках и враз охрипший голос.
«А ты знал, что мурашки называются пилоэрекция? Прикольно, да?»
Сгинь.
«Вообще не вопрос».
– Пойдем уже, а то я сам камингаутнусь. Не железный, знаешь ли, – ворчать Ване тоже идет. Ему, кажется, идет вообще любое настроение – подвижный, словно ртуть, он то плавно, то резко перетекает из одной эмоции в другую и ведет себя порой так, словно отыгрывает спектакль перед зрительным залом. Причем вряд ли сам это осознает – его артистичность природная, а не наигранная. – Давай, вперед и с песней.
Получается действительно с песней: «Старый приятель» как раз начинает очередную.

Нарисуй мне песню птиц в начале дня.
Я не знаю места, где мог бы забыть тебя.
Но мы молчим как будто. Так, молчаньем глаз,
Провожают утро двое в последний раз.

Двое вошли в этот город бетона, стекла,
Словно всё изменить захотели,
Но двое – как лук и стрела:
Кто-то будет у цели, а кто-то – в руках и замрет навсегда. *

***
– Вань, – Рудбой уже на ходу вспоминает, о чем хотел спросить, – а почему фа-диез мажор?
– А?
– Ну ты про собаку, которая в фа-диез мажоре воет, говорил. Когда про семью рассказывал. Почему так?
– Тональность идеальная для ее породы потому что. Не, так-то потому, что я Скрябина люблю, а он любил фа-диез мажор. Прелюдия для левой руки, ноктюрны, «Поэма экстаза» – это ж охуенно, – глаза у Вани загораются, он начинает говорить быстрее. – А его заеб с обнулением мира через музыку? А в самой музыке у него сколько всего намешано: у Ницше идею Сверхчеловека взял, у Блаватской – вот эту историю с обнулением, ну, или сменой рас, у Вагнера – музыкальную драму, синтез искусств и все такое, только переработал всё на свой лад. А цветомузыка его? Я еще мелким вечно музыку разноцветной видел: типа, низкие ноты – в красном спектре, потому что они теплые, высокие, холодные, – ближе к синему. А тут прям реально тональности по цветам разделены. Да он же упоротым по-хорошему был. Я его прелюдию на экзамене по специальности в музыкалке играл – всяко лучше ебучей «Лунной сонаты», которую почти весь класс выбрал. То есть она не ебучая, конечно, но остоебенила как не знаю что. И…
– Вань.
– Ну что?
– Ты же говорил, что самоучка и в музыкалке не учился.
– Бля. Спалился. Хуевый из меня конспиратор. Не быть мне Штирлицем. И Абелем не быть.
– А зачем вообще такое скрывать?
– Будь проще, и люди к тебе потянутся – знаешь такую фразу? Вот я и иду дорогой сознательного упрощения. Ну, сорвался разок-другой – исправлюсь.
– Полная херня. Зачем казаться тем, кем не являешься? Тем более тупее и проще?
– Да кто бы говорил. На себя посмотри, Ваня Рудбой, – Ваня помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил уже спокойнее: – Так жить проще, понимаешь? И в душу кто попало не лезет. Когда от тебя ничего не ждут – это круто. Никаких неоправданных ожиданий, никаких упреков и вот этого «ты же можешь лучше, у тебя такой потенциал, давай, жги». Вас ебет, какой у меня потенциал? С каких хуев я должен ваши пожелания исполнять? Своей жизнью занимайтесь… А вообще, об этом даже песенка есть. Как же там… А, да, – и он начал негромко напевать:

Напишу-ка глупенькую песню для постылых якобы друзей –
Пусть себе смеются до упаду от моих безграмотных идей.
Все смеются – я доволен тоже, я нагородил им темный лес.
Этим лесом я отгородился как забором, чтоб никто мне в душу не пролез.

Не хочу, чтоб на порез вчерашний
Кто-то сыпал перец или соль.
Чтобы кто-то обнимал меня за плечи:
«Где твоя прекрасная Ассоль?..»

Я для них остаться должен своим парнем, «парнем в доску»,
Наркоманом, Жоржем Дюруа, пьяницей и музыкантом,
И непризнанным талантом, и никем иным мне быть нельзя.

Напишу-ка глупенькую песню. Сочиняя, буду хохотать.
Я уверен, кинутся ребятки тайный смысл под строчками искать.
Я свяжу нарочно одной рифмой «колесо», «постель» и «ремесло».
Я весьма доволен этой стихотворной ширмой. Боже, как мне с нею повезло... *

Как-то так. Нормально я распелся.
– Нормально, да, – невесть откуда взявшаяся грусть выглядит нелепо: ну в самом деле, о каком доверии к едва знакомому человеку может идти речь? – Всё, я тебя понял. В душу обещаю не лезть.
– Да я не про тебя, я… А вообще – да, не лезь. И я в твою не буду.

«Сначала думай – потом говори. Сначала думай – потом говори» – Ваня повторяет это про себя как мантру весь остаток пути до «Позитивной сцены». Только чудо удержало его от фраз вроде «Тебе можно», «Лезь ко мне в душу. И вообще куда хочешь лезь» и «Хуй знает, но я почему-то тебе доверяю. Да, на второй день знакомства. Ну переебало меня, что поделаешь. Такой вот я внезапный, такой противоречивый весь». Еще не хватало душевным стриптизом заниматься. Его учительница литературы – отличный педагог, вообще-то, если б не она, Ваня, может, и читал бы куда меньше – однажды сказала, что только в юности они будут влюбляться по-настоящему безоглядно, безрассудно и стремительно – и только так. А с возрастом душевных ресурсов для этого будет все меньше и меньше. И следом привела цитату из какой-то классики, конечно. Что-то вроде «Я бы не хотел, чтобы это повторилось, но считал бы себя несчастливым, если бы этого со мной не произошло». Ваня, в общем-то, представлял, что значит безрассудно и стремительно, но всегда считал, что у него точно хватит ума не вляпываться в такое. Похоже, он себя переоценил. Или недооценил, потому что на внезапный пиздец такого феерического масштаба не каждый способен. Ваня всегда знал, что он ромашка особенная – вот и подтверждение очередное подъехало.
С одной стороны, какого черта он себя грызет? Время он провел хорошо, сам от себя не ожидал, что так сможет, а главное – никто об этом не узнает: он далеко от дома, из знакомых на много километров вокруг – только Слава, а не запалиться перед одним-единственным человеком – задача вполне выполнимая. С другой – при свете нового дня происходящее все же стало казаться чем-то постыдным и оттого – неправильным. Он бы удивился, если б было по-другому. И с того момента, как он утром вышел из палатки, его не покидает ощущение, что все вокруг знают, с кем и как он провел эту ночь. Вот видят его – и сразу всё понимают. По глазам, там, или по светящемуся клейму на лбу, например. Смех смехом, но ощущается-то именно так. Съездил, блять, на рок-фестиваль. Исполнил мечту. Приобрел незабываемый первый опыт. Сука.
Из-за чего это все вообще происходит? Вот шел ты себе по жизни, шел, вдруг тебе под ноги кинулся незнакомый парень с дурацким музыкальным вкусом – и всё, искрами можно весь Эммаус сжечь. Будь на его месте девочка, вопросов к себе и природе тоже было бы много, но с нынешней лавиной точно не сравнить. Где искать причину: в скрытых до поры, до времени наклонностях, которым просто катализатор был нужен? В спермотоксикозе? В тяге к приключениям и экспериментам? Или в тяге к чему-то грязному и запретному, которую он не так давно в себе обнаружил? И почему он еще не рвет на себе волосы, подвывая «За что же я пидором уродился»? Или это как с ранами: боль приходит не сразу?
Что еще пиздецовее, ему все это нравилось. Вообще всё. Нравился Рудбой – ну это ладно, парень он приятный, кому бы такой не понравился. Нравилось с ним быть: бродить здесь, разговаривать, молчать – тоже ничего сверхъестественного, казалось бы. С одной поправкой: Ваню к нему тянуло, с той минуты, как впервые увидел в толпе. А еще Ване понравилось с ним спать. Говори он это вслух, использовал бы старое доброе «ебаться», в крайнем случае – «трахаться». Но наедине с самим собой, в приступе честности хотелось назвать это именно так – ему понравилось с ним спать. Что уж там, он сам просил Рудбоя его выебать. Нет, здесь тоже должно быть другое слово, но подходящий эвфемизм никак не находится. Как и ответ на вопрос, почему ему было так хорошо. Больно – да, но только моментами, стыдно – да, но лишь в самом начале (сегодняшний стыд перед окружающими – не в счет, а перед собой не стыдно. Перед собой – непонятно), противно – почему-то вообще нет, охуенно – всю дорогу. Поэтому он утром не сбежал куда глаза глядят и не ходил с каменным лицом, делая вид, что в первый раз Рудбоя видит и на общение не настроен.
А еще он хочет повторить. И получше узнать Рудбоя. И залезть к нему в душу. И, наверное, все-таки пустить его в свою – насколько инстинкт самосохранения позволит. И на всякий случай заполучить маховик времени.
– Теперь ты во внутреннем мире потерялся? – красивый все-таки голос. Если выберет нужную интонацию – вообще смерть. От одного воспоминания о его «Тебе же хорошо, Ванечка?» до сих пор дыхание сбивается.
– Что, лицо грустное?
– Нет – такое, как будто ты там сражаешься с кем-то.
– Вроде того. С внутренними демонами.
На этих словах Рудбоя, кажется, слегка передергивает. С чего бы, интересно. Но в руки он себя берет быстро:
– Спасибо, что притащил сюда. Сурганова – это хорошо, оказывается.
– Ага. Я сам раньше их не особо слушал. Ну как не особо – то, что по радио крутили, заценивал, конечно, нравилось даже, но не углублялся. А потом на книжку в Инете наткнулся – «Исповедь» называется или как-то так. Типа интервью с тремя певицами – и одна из них вот Сурганова. Мне делать было нечего, я почитал немножко. Она про детство рассказывала, про музыку, вообще про жизнь, как от рака лечилась. Интересным человеком оказалась. Я потом их дискографию прошерстил – ну и проникся. Странно, что ты нет.
– Поясни логику.
– Ну, она же за ЛБГТ топит. Нет, подожди – за ЛГБТ. Гребаные аббревиатуры, вечно в них путаюсь.
– И?
– А ты разве не с ними?
– Нет вообще-то. А должен?
– Но ты же… Ну…
– Бисексуал. И что?
– Я думал, что…
– Пидоры должны держаться вместе?
– Заметь, не я это сказал. И вообще такого говорить не собирался. И даже не думал. Почти.
– Ценю твою деликатность. Но на будущее: нет, я не в ЛГБТ-тусовке. И ориентацию свою не афиширую.
– Ага, все-таки дорожишь репутацией.
– Я дорожу нервами и свободой. Если я… хм, камингаутнусь, нервы потреплют и мне, и близким мне людям – а ими я тоже дорожу. И просто смысла быть в тусовке не вижу. Не мой это кружок по интересам.
Ване страшно хочется продолжить разговор, но вопросы до конца сформулировать не получается, да и «Позитивная сцена» уже прямо по курсу, и там объявляют очередных участников, которых Рудбой, конечно же, не знает.
– Как-как они называются?
– «Фруктовый кефир».
– Дай угадаю: это ска.
– Ванга из тебя хуевая, так и знай. Не поверишь, но это местами панк, местами альтернатива, местами хер знает что. Я у них одну песню люблю – ради нее сюда пришел. Давно было интересно, как она вживую звучит. Ну и ты потерпи.
Хоть в чем-то Ване сегодня безусловно везет: та самая песня оказывается первой – едва они с Рудбоем находят удобную точку обзора перед сценой, солист начинает рассказывать, что начнут они с грустного и сейчас будет печальная песнь потерявшего собаку.
– Печальная песня? Потерявшего собаку? Вань, ну что за херня?
– Да ты послушай сначала, потом уже манди. Ты какой-то не «руд бой», ты «грампи бой», – нужное слово пришлось поискать в закоулках памяти, и Ваня впервые серьезно подумал, что английский надо бы подтянуть до по-настоящему хорошего разговорного уровня. Вдруг пригодится.
– Это ты грампи бой. Забыл уже, как на всех тут ворчал?
– Я не ворчал, я аргументированно критиковал.
– Охренительная у тебя аргументация: «я не люблю альтернативу и прическа у солиста хуевая – поэтому группа дерьмо».
– Э, палку не перегибай! Я в такой маразм не скатывался. Альтернативу твою я дерьмом называл, потому что они играть не умеют даже те три аккорда, что сочинить умудряются, и тексты у них – объективно хрень.
– Я заебался тебе говорить, что ты не прав.
– А слабо не говорить, а доказать?
– Вань, я в последний раз говорю: я не обязан что-то доказывать. И на слабо не бери.
Рудбой напрягается и, кажется, злится, и Ваня делает то, что происходит с ним только в исключительных случаях – закрывает рот. Объяснять себе причины не хочется категорически. Хочется слушать музыку.

Суета бессмысленных дорожек
Без твоих мохнатых тонких ножек…
Пружинка! Пружинка!
Горькая ночь обнимает пижамой небесную дверь.
Где ж мой покой? Вернись, мой маленький зверь.
Пружинка! Пружинка! *

Главная фишка песни – припев из одного-единственного слова «Пружинка», которое нужно орать во всю мощь легких. Ваня очень любил ее петь, особенно в самые неожиданные моменты. Начинал обычно как раз с припева.
Хохот Рудбоя он отлично расслышал даже сквозь дружный ор толпы.
– Блин, Ваня, я зуб даю – это и есть та любимая песня, да?
– Угадал. Ну охуенная же!
– Что за пружинка вообще?
– Собаку так зовут, – по инерции проорал Ваня. – Потерявшуюся.
Люди вокруг, уже с минуту как закончившие во все горло звать несчастную Пружинку, с интересом смотрят на них, кто-то смеется, кто-то бросает шутливые реплики. Ваня ненавидит попадать в такие неловкие ситуации – уже чувствует, как начинают гореть щеки. Рудбой, судя по всему, в этом на него похож: он тоже краснеет, сверлит взглядом носки своих убитых местным ландшафтом кроссовок и снова сутулится. К счастью, музыканты начинают новую песню, и Вани перестают быть локальным центром внимания.

Улетать – синий воздух, белый сахар
Глотать – здрасьте, если, разве, после.
Видел – выпил.
Не увидел туман красных линий, желтых пятен.
Ага, я, наверно, спятил.

Убежали в облака, на руках – солнечный зайчик.
Невидимка-ветер нам, дуракам, пожелал удачи. *

Пользуясь случаем, Ваня хватает Рудбоя за руку – да, в основном потому, что ему так хочется, пора уже честно себе в этом признаться – и тащит за собой на новое место, на ходу задумываясь о метаморфозах рудбоевской осанки. Когда Ваня увидел его впервые, Рудбой сутулился довольно заметно – то ли из-за роста, как бывает с высокими людьми – Славка такой же, то ли из-за общей заебанности, временами красочно отражавшейся на лице. И груз проблем, лежащий на плечах, пригибал его к земле – пополнение рубрики «Я у мамы графоман» натурально напрашивалось. А сегодня с самого утра – он не сразу это заметил – Рудбой демонстрировал пусть не балетную, но уже более приличную осанку. Ваня дорого бы дал, чтобы узнать истинную причину перемены. Может, конечно, он просто выспался. Или вопрос важный за ночь решил. Или спина болеть перестала. А может…

– Блять, что у них с текстами? – главный герой Ваниных мыслей резко ворвался в них на самом интересном месте. – Я читал, такое шизофазией называется и вроде даже лечится – может, пацаны не в курсе просто?
– Если всех начать от шизофазии лечить, тут половина участников сразу отсеется. И чем она тебя не устраивает вообще-то? Лагутенко, вон, на своей миллионы поднял.
– У Лагутенко клевая шизофазия. Типа ты его слушаешь – и думаешь: «Да, пиздатый текст, так и надо», хоть и не понятно ни черта. И обыгрывает он ее круто – голосом, образом, клипами еще.
– Клипами – это да. Я «Дельфинов» люблю.
– Я тоже. И «Карнавала нет». Короче, я о чем: качественный бред мало кто умеет делать – это, по-моему, еще сложнее, чем нормальный текст.
– Средний нормальный текст – да, наверное, проще. А хороший и так, и так написать сложно. И для того, что ты называешь бредом, давно уже другие определения придумали.
– Например?
– Поток сознания, например. Сюрреализм, дадаизм, поэтика абсурда…
– Ты откуда все это знаешь? На кого ты учишься, кстати?
– Ни на кого пока. Я просто любознательный. А еще у меня от этой поэтики абсурда детская травма – вот и ознакомился, чтобы врага в лицо знать.
– Какая травма? – Рудбой выглядит вконец обалдевшим. Мысль о том, что удивление делает его лицо безбожно трогательным, Ваня предательской уже не считает.
– Ну, если вкратце, то в конце двадцатых годов в твоем, между прочим, родном Ленинграде жила-была компания писателей и несколько прибившихся философов и художников. Основал ее Даниил Хармс – про него ты, как интеллигентный мальчик, наверное, слышал. Назвались они обэриутами – это аббревиатура такая, если чо. «Объединение реального искусства». И хотели они весь старый мир искусства разрушить до основанья, а на его обломках свой дивный новый и абсурдный запилить. В том смысле, что они поэтику абсурда как раз продвигали. Нихуя у них, конечно, не вышло, многих репрессировали, кого-то вообще расстреляли – там реально невеселая история была, один Хармс чего стоит. Ну, судьба у него интересная, врагу не пожелаешь. А при жизни их всех так активно гнобили, что они, чтобы хоть как-то печататься, стали детские книги писать. Короче, я это все к чему: был в этой компании поэт Введенский. Под хрен знает каким приходом он написал поэму «Потец» – это было в тридцатых вроде бы, а в начале девяностых под таким же приходом по ней сделали мульт. Как бы для взрослых, но, сука, внимание на это режиссерское примечание обратили сильно позже, а до этого показывали его спокойненько в одном блоке с «Веселой каруселью» – «карусель, карусель, это радость для нас», блять. Детский же писатель, чо. Вот меня в четыре года и посадили мультики посмотреть, чтобы взрослым не мешал. Так я его и увидел – и это, блять, был ебаный пиздец. Я хуй знает, сколько мне после этого кошмары снились – какой там, нахуй, Фредди Крюгер, какой Пеннивайз – я потом над ними только ржать мог. Сюжет, короче, такой: трое сыновей доебывают отца вопросом «Что такое потец?», отец несет какую-то ересь и в конце помирает. Все происходит в какой-то жуткой избе, все выглядят как пиздец – это видеть надо, конечно. Но, блять, я все еще помню последние слова наизусть: «Потец – это холодный пот, выступающий на лбу умершего. Это роса смерти, вот что такое потец». Бррр.
Вид у Рудбоя все такой же растерянный, и Ваня спохватывается:
– Так, что-то я опять увлекся. Извини, меня заносит иногда.
– Не-не, мне интересно. То есть правда интересно. Меня в детстве тоже один мультик напугал – его отец смотрел, а я так, за компанию. Я помню, там было про мир после ядерного взрыва: людей не осталось, но в каком-то доме жил робот-домработница, типа как Рози в «Джетсонах», и он продолжал работать так же, как всегда, и не замечал, что людей уже нет. Потом в дом влетела птица, он пытался ее убить, разгромил всё вокруг и в итоге атаковал сам себя. В детстве это жутко смотрелось. А что такое поток сознания и дада… что-то там?
– Дадаизм. Направление в искусстве. Эти тоже были за абсурд, нестандартность, иррациональность и разъебывание канонов, а искусство в привычном понимании они нахуй слали, как и логику, потому что считали, что вся хрень в мире, включая войны, из-за нее и происходит. Классический пример: художник-дадаист – как же его… а, Дюшан – приволок на выставку писсуар, написал на нем «Дурак» и обозвал это все «Фонтаном». И ничего – признали произведением искусства, хоть и не прям сразу, мало того: сделали несколько копий и распихали по уважаемым музеям. Он же потом репродукцию «Джоконды» распечатал и усы ей пририсовал – с этим тоже к успеху пришел. Это все после Первой мировой было, в двадцатых годах в основном. А позже работы дадаистов попали на самую большую нацистскую выставку авангардного искусства. Погоди, название вспомню… «Дегенеративное искусство», вот. Ну, ты понял, как фашики к авангарду относились. Ладно, не суть. И после этих перфомансов дадаистов – и сюрреалистов еще – все по пизде и пошло. В смысле, искусство начало новые формы искать там, куда раньше и не совалось. По сути, они само понятие искусства нивелировали и продвигали антиискусство, если хочешь. Что еще? Художники любили коллажи и каракули, фотографы – ну, дадаисты фотографию особо котировали, она же беспристрастна типа – фотомонтаж, писатели – бессвязность текстов, абсурд тоже, фонетическую поэзию…
– А это что?
– Это… В общем, это такие стихи, в которых смысл особо не важен, и слова нужны чисто для того, чтобы эффектно звучали. Можно даже без слов обходиться – одними слогами, допустим, или вообще новые слова придумывать – ну все же читали Хлебникова и Северянина, когда футуристов в школе проходили. Я даже учил: «Крылышкуя золотописьмом, тончайших жил…», вся хуйня. Проходили же?
– Проходили, я даже что-то такое тоже учил.
– Это радует. О, или вот вчера твоя «Текила Джаз» песню играла – «Миллионы медленных лилий». Эта фраза – чистая фонетическая поэзия: смысла как бы и нет, а звучит красиво. И запоминается, опять же. А, еще у дадаистов девиз был охуенный: «Дадаисты ничего собой не представляют и, конечно, ничего не достигнут». Мне нравится, я б и себе такой взял.
– Потому что от неоправданных ожиданий оградит?
– Ну да. Так, погоди, а куда мы идем?
– Я шел слушать «Кукрыниксов». У тебя другие планы?
– На это время вообще никаких не было. Ну точно не слушать «Кукрыниксов».
– Что так? Тоже не попадают в твое чувство прекрасного?
– Ты знаешь, попадали года три назад. А потом я прозрел. И ты однажды прозреешь, я в тебя верю.
На главной сцене возле синтезатора стоит рыжеволосая девушка в красном. Она, кажется, признается в любви к «Нашествию» и своим слушателям – Вани приходят уже к концу монолога и мало что успевают услышать, – а потом начинает петь, то и дело протягивая микрофон активно подпевающей толпе.

Последний теплый день, кружево ветвей осени моей.
Это не тоска – утренняя лень.
За тридевять земель или за рубеж, в Рим или Париж,
Улетают птицы в неба акварель.

Чуть неуверенно, черного цвета
Следуют строки забытому следу.
Так человек, проболевший все лето,
Тихо ступает по первому снегу.
Чуть неуверенно... *

– Ух ты, как давно я «Кукров» не видел, оказывается, – удержаться от этого комментария было выше Ваниных сил. – Ягода как изменился – не узнать!
– Было почти смешно, – сдержать смех у Рудбоя тоже почти получается. – Просто пришли рано. Давай пока здесь постоим, тут и поговорить нормально можно. Ты мне про поток сознания еще не рассказал. И о том, откуда ты все-таки это все знаешь. И зачем тебе это надо.
– Говорю же: любознательный я. Книжки иногда читаю, в Инете не только по порносайтам ползаю: сначала умное что-нибудь смотрю, а перевариваю информацию уже под золотой дождь и буккаке.
– Так вот что тебе нравится! Почему вчера не сказал?
– Я… – поделать со смущением Ваня ничего не может – не тот у него пока уровень самоконтроля. – Слышь, осади!
С чего вдруг он смутился, Ваня и сам объяснить не может. Ну почти пошутил про почти секс, в ответ прилетела ответная типа шутка с намеком на прошлую ночь – и что? Взрослые люди из-за такого не смущаются, а он уже взрослый, теперь-то точно. Но тело решило, что ему лучше знать – и вот он уже несет что попало, краснеет и отворачивается. Черт бы побрал непроизвольные реакции.
– Я тебе шуткой на шутку ответил, чего ты. Ну, ты же шутил, да? Вань?
Порозовевшие щеки Рудбоя – приятная неожиданность: да они тут, оказывается, на равных. Уже не так страшно. А смущается он так же мило, как удивляется – повезло же человеку с физиономией. Или Ване не повезло с влюбчивостью – тут уж одно из двух.
– Шутил-шутил, – теперь взять себя в руки было гораздо проще. – По-дурацки правда.
– Я, наверное, тоже. Так… так ты мне до конца не ответил.
– На что я тебе не ответил?
– Про образование свое, например.
– Полное среднее, товарищ начальник. Еще вопросы будут?
– А универ?
– Начнется только в сентябре. Ничем важным в моей жизни он пока не отметился, посему упоминания не заслуживает.
– Погоди, а лет тебе сколько?
– Семнадцать. Через две недели будет. И встречная нескромность: а тебе?
– Восемнадцать.
– Вот мы и узнали друг друга получше. А что с лицом? Не спеши паниковать: из-за моего несовершеннолетия тебя никто не посадит. И плетями не высечет. И в мед не окунет и перьями не облепит – хотя это вот жалко, конечно, я бы посмотрел.
– Я в курсе. Возраст согласия – с шестнадцати.
– Меня настораживает твоя прошаренность, Иван. И законопослушность, кстати, тоже. И музыка эта странная.

Ночью вылез из окошка он при свете звезд
И пластмассовое сердце за собой унес.
Сколько плакать мне в постели и не спать ночей?
Милый мальчик, подлый мальчик, с кем же ты и чей?
Мальчик, ты чей?.. *

Просто трудный возраст, смятая постель.
Ну а плакать лучше в дождь или в метель,
Чтоб никто и не подумал, что слаба
В 16 лет твоя душа,
Твоя душа.

Когда что-то подобное играет где-то рядом с тобой – это пиздец. Когда это играет в твоей голове – двойной пиздец. Когда в твоей голове это поет твой внутренний голос – пиздец особого, очень забористого сорта.

А помнишь небо, помнишь сны о молчаньи,
Юное тело в голубом одеяле?
Помнишь, как мы умирали в прощаньи?
Сердце застыло. *

Я ведь такое даже не слушаю!
«Да? А откуда тогда я это знаю? Не мешай, я не закончил».

I'm not a girl,
Not yet a woman.
All I need is time,
A moment that is mine
While I'm in between.
I'm not a girl. *

Очень, блять, смешно. Как боженька подъебал просто.
«Да не обижайся, чо ты. Забыл школьные дискотеки? И лагерные забыл? Забыл, как пьяным старшеклассникам эти песни ставил, когда диджеем был? Потому что пить надо было меньше, раз не умеешь. Тогда бы и пиздюлей от директора реже получал. Особенно за тот раз, когда пятиклашкам «Сектор Газа» включил. Ну посмейся хоть. Ну улыбнись. Хочешь, я тебе еще спою?»
НЕТ!
«Ну хрен с тобой, не хочешь – не надо. Попроси тогда нашего школьника спеть: у него ничего так получается, ты каждый раз уши развешиваешь. Расслабишься хоть. Стрессы же вредны для здоровья, от нервов все болезни – бабушка херни не скажет. А шестнадцать лет – отличный возраст, мне нравится. И не мешай удовольствие получать – мне с тобой его и так мало перепадает. С чего ты напрягся так? Сам же сказал: возраст согласия, все дела. Да у вас и разница не особо существенная, так-то. Что, не дошел еще до того возраста, когда тянет на помоложе? Когда дойдешь, два года вообще за разницу считать не будешь, гарантирую. Успокоился, моралист?»
– Ваня, что ж ты такой загруженный? Ты знаешь, что стресс для здоровья вреден? – в первую секунду Рудбою кажется, что у Вани и внутреннего монстра одна и та же интонация, потом отпускает. – Он ослабляет иммунную систему, между прочим. А чего ты вздрагиваешь?
– Вреден. Да. Все болезни от нервов, – он механически повторил банальную фразу.
– Ну, положим, не все. Генетические вот нихуя не от нервов, например. Неважно, лучше дальше про модернистов слушай – не могу не закончить. На чем я остановился? А, поток сознания. Это, знаешь, такой вариант внутреннего диалога, то есть внутреннего общения с собой и всеми своими субличностями – да что ты вздрагиваешь постоянно? – но в потоке херачат вообще всё, что в голову приходит, иногда даже без знаков препинания. Допустим, вспоминает герой, чем пах мамин фартук в его детстве, потом увидел птичку на дереве, захотел срать, решил, что начальник сволочь, обдумал планы на вечер, пустил слюни на декольте секретарши, начал смотреть кино про котика, придумал мир с огурцами-людоедами у власти – и вот так это все и описывается, перепрыгивая с мысли на мысль. Прям как ты у себя в голове думаешь.
– И зачем это надо?
– Чтобы читатель-дебил героя лучше понял. И не только читатель: в музыке тоже такое бывает. Напомни мне потом, я расскажу, если хочешь.
– Хочу. Но почему потом?
– Потому что на сцену посмотри. Видишь мужика в черном? Эту шевелюру я узнаю из тысячи – «Кукрыниксы» на низком старте. Пошли место под солнцем искать, где грязи поменьше. Ты ж сам хотел или как?
– Ага. Веди, Сусанин.
Про «Кукрыниксов», по правде говоря, Рудбой забыл – спасибо Ване, чье второе имя, похоже, «непредсказуемость». Что ж, значит, они дважды тезки.

***
Ты знаешь, листья летят.
Я их стараюсь понять и обнять.
Ты знаешь, всё в этот день
Сливается в одну тень,
Меня не узнать.

Серебряный сентябрь...
Ты дотянись, осенних туч прикоснись,
Простых слов прошу.

И обернись,
От дождевых туч проснись –
Не зря я в сердце солнце ношу. *

– Ну вот же он – истинный поток сознания, ничем не замутненный! – вид у Вани откровенно восторженный. К творчеству «Кукрыниксов» это не относится, конечно. – Больше скажу: я ж его интервью смотрел – он и говорит так же, как в текстах пишет. Вот бы в голову к нему залезть – представляю, какие там бездны и лабиринты. И это все на трезвую голову, вот что самое-то страшное.
– А если у него просто образное мышление? Обидеть художника каждый может.
– Имею право: я его и материально поддерживал, аж два альбома купил. И я не обижаю, а констатирую факт.
– Ты не забыл, что он не стихи пишет, а тексты песен? Они работают в симбиозе с музыкой, аранжировкой и сценической подачей – вот как сейчас. И они же не предназначены для автономного существования. Всё вместе звучит… ну, монументально, согласись. Он, наверное, этого и добивался. А текст отдельно – только кусочек общей картины. Мало у кого слова песен как полноценные стихи звучат и без музыки жить могут. Да мало кто с этим и заморачивается, по-моему.
Ваня смотрит на него внимательно, с любопытством. Даже привычного ехидства нет – или оно хорошо спрятано. Потом кивает.
– Согласен. А кто заморачивается, по-твоему?
– Васильев, мне кажется. Башлачев – он, по-моему, скорее стихи и писал, музыка у него на вторых ролях где-то. Еще Янка, наверное. Гребенщиков, но не всегда. Майк Науменко. Это кого сразу вспомнил.
– Да ты совсем небезнадежен, – последнее слово Ваня произносит слегка растягивая гласные, и довольно задумчиво к тому же.
– Ну спасибо, что признал. А ты кого бы назвал?
– Я бы согласился с твоим списком, во-первых. А еще… Давай это тоже на потом оставим, когда выберемся отсюда. Парочку имен я точно назову.
– Забились. Я тебе напомню, учти.
– Да я и так не забуду.

***
Шел солдат с войны, шел к себе домой,
От семи смертей убежал живой,
Нес семье гостинцев в рюкзаке потертом.
У околицы встретился сосед,
Обнял и сказал: «Дома больше нет.
Мать, отца, сестру не вернуть из мертвых».

И в этот светлый день он сошел с ума
И молчал два дня и две ночи.
И лишь на третий день ушел, взяв автомат, –
Понял тот солдат, чего хочет.

Пересек границу, пришел в страну,
С кем совсем недавно вели войну –
Голод да стервятники, снег да кочки.
Стал искать деревню подходящую,
Меж двух рек у леса лежащую,
С домом, где живут мать, отец и дочка.

«Вот и я пришел, поквитаться бы.
Я для вас такой же хочу судьбы.
Станете вы платой за гибель близких».
И в глаза глядят и молчат в ответ
Девушка, старуха и безногий дед,
И на бедной скатерти – пустая миска.

И, молча сев на стул, он сошел с ума,
Развязал рюкзак и разулся.
И в угол зашвырнул штык и автомат:
«Я принес поесть, я вернулся». *

– А вот это, без шуток, одна из немногих их песен, которые можно слушать, даже с удовольствием, – в Ване снова поднял голову музыкальный критик. Если он вообще ее опускал. – Такая современная версия старой «Враги сожгли родную хату». Только тут хэппи-энд какой-никакой получился.
– Я тоже ее люблю. Она, по-моему, старая совсем – чуть ли не с первого альбома.
– Вроде бы да. Некоторые творцы с годами совершенствуются, руку набивают, скиллов набираются, а некоторые всё больше уходят во внутренние миры – и лучше бы они оттуда молчали. Печально это всё.

***
Что мне за роль выдала боль с головой?
Нет мне мечты встать у черты роковой.
И никогда я не просил – я так жил.
Болью своей, ролью своей
Я не дорожил.

По раскрашенной душе моей.
На обратной стороне написал, поверь.
Время развевало в дым следы.
Что осталось мне теперь?
Собирать свои дары. *

– Ну что, это было так ужасно, как ты ожидал? – Рудбой и так видит по Ваниному лицу, что ему совсем неплохо. Вопрос он задает, чтобы услышать Ванин голос еще раз – успел уже по нему соскучиться.
– Это было лучше, чем я ожидал. Ну, учитывая, что я ждал полнейшего дна, это так себе комплимент. Совсем хорошо мне станет, если мы еще вот их послушаем, – Ваня кивает на сцену, где уже стоят ведущие и готовится очередная группа.
– «Удервуд»? Я их знаю.
– И они тебе вряд ли так уж нравятся.
– Ну… Да.
– Считай это расплатой за «Кукрыниксов».
– Но тебе же нормально зашло, сам сказал!
– Не могу отказать себе в удовольствии предъявить счет за что-то. Это мой внутренний еврей так наружу рвется.
«А он мне нравится».
Хоть в чем-то они с внутренним голосом совпали.
– И вообще, может, тебе «Ундервуд» тоже зайдет. Они хотя бы тексты свои пишут приходя в сознание.

***
Прощай.
Я на стене пишу шесть этих букв –
Ты молча их прочти, мой тихий друг.
Прощай.
Как гильотина клацает засов,
Не остановит солнечных часов моя рука.

Бродит по космосу южная ночь,
Черные дыры, открытые двери.
Мы с этой ночью похожи точь-в-точь,
Мантру шепчем: «Брэдбери, Брэдбери».

Прощай.
Я материк, омытый морем слез,
Войну прошел, а грипп не перенес.
Прощай.
Пока не взорван в рай фуникулер,
Я верю, верю – встретимся с тобой
Опять, опять. *

– Слууушай, – Ваня едва не подпрыгивает, – до меня только что дошло, что это за мульт был. Который тебя в детстве напугал, про робота – ты рассказывал.
– Ты его тоже смотрел?
– Я его читал. Нет, видеть я его не видел, но по описанию очень похоже на рассказ Брэдбери из «Марсианских хроник». Называется «Будет ласковый дождь». Читал?
– Нет. До «Марсианских хроник» я еще не дошел.
– А до чего дошел? До «Вина из одуванчиков»?
– Ага.
– «Хроники» пизже, поверь. «Дождь» крут, но там момент такой есть, с собакой… Не буду рассказывать, сам прочитаешь. Но блин, я ненавижу истории, в которых животным плохо. Каждый раз думаю: автор, сука, людей вокруг дохера – их и мочи, зверюшек-то за что? Еще одна детская травма, кстати, – «Белый Бим Черное ухо». Раз в жизни смотрел – до сих пор переебывает.
– Мне когда-то родители его посмотреть не дали. Сказали, это слишком грустно. И долго рассказывали, как к животным относиться.
– Вот и у нас просмотр «Бима» тем же закончился. И моими рыданиями еще.
– А я над «Белым клыком» плакал. Было стыдно, но плакал.
– Что тут стыдного? Официально признаюсь: я бы и сейчас над таким рыдал как сучка. И живодеров бы убивал нахер. И тех, кто животных на улицу выбрасывает. Мы свою собаку так и нашли: какое-то мудло щенка в мусорный бак выбросило, а я мусор выносить пошел – и вот. Она уже восемь лет с нами. Считаю это типа искуплением.
– А я нашего кота на улице подобрал. Искуплением чего?
– Была одна история… Мне восемь лет было, я на каникулах у тети жил – родители уезжали куда-то. Она меня в магазин потащила однажды, а на обратном пути за нами щенок бродячий увязался, мелкий совсем. Бежал за нами так, будто мы его хозяева. Всю дорогу бежал, а до дома далеко было… Я тетю несколько раз просил его к себе забрать – уверен был, что родители согласятся. А она ни в какую: «Мне дома собака не нужна, и родители твои против будут, а он большим вымахает наверняка – не прокормишь, и неизвестно еще, может, он болеет чем, раз уличный». Вот она прямо перед ним дверь подъезда и закрыла. Пока поднимались в квартиру, слышал, как он лаял. Я потом во двор выбежал – хотел его покормить и, может, пристроить куда, пока родители не вернутся, а его уже не было. Долго искал – так и не нашел. До сих пор помню, видишь. Блять, мне срочно веселая песня нужна, иначе раскисну.
– Мне, походу, тоже, – история со щенком так четко обрисовывается в сознании, что в горле встает ком, и вряд ли дело в его излишней сентиментальности. Наверное, Ваня прав: над некоторыми вещами плакать не стыдно.
Музыканты, к счастью, словно услышав их просьбы, переходят к веселой части репертуара.

Плещет-плещет море в желтом чемодане,
Прыгают дельфины, злобствуют пираньи.
Лето, лето
Сложит звезды в амулеты.
Лето, лето,
Мы конкретно не одеты.
Жарит лето свой шашлык из пилигримов.
Лето, лето
Воровали мы у Крыма.
Лето, лето
Воровали мы у Крыма.
Лето, лето
От Мисхора и до Клина.
Развозили лето в желтых чемоданах.
Раздарили лето в солнечных панамах. *

– Звучит как издевательство, – кто-то в небесной канцелярии, видимо, решает, что очередная порция дождя аккурат на песенке про лето – отличная шутка, Ваня зябко ежится, и Рудбой быстро накидывает ему на плечи многострадальную толстовку. – Спасибо. Лучше бы я где-нибудь в Крыму был сейчас. Вот ты был в Крыму?
– Нет, как-то не срослось пока. Да и что там делать? На русских туристов в естественной среде обитания смотреть?
– Зачем смотреть на туристов, когда можно смотреть на природу? Или архитектуру. Или море. Там охуенно, если знать, куда и зачем идти.
– Был в Крыму?
– Нет. В детстве мечтал побывать в «Артеке», много чего прочитал и про него, и про полуостров вообще. Мне быстро объяснили, что лагерь нынче уже не тот и ловить там нечего, но прочитанное в памяти отложилось. А если не в Крым, то еще бы в Одессу съездил – и снял бы у какой-нибудь тети Розы комнату в коммуналке с видом на старый одесский дворик. А если все-таки в Крым, то в Симферополь – «Ундервуд» же как раз оттуда, кстати. Помню, в детстве читал книжку про мальчика, который жил где-то там в пригороде и по выходным с друзьями ездил на старом трамвае смотреть на море. А когда вырос, приехал на таком же трамвае в те же места – думал, что в свое детство. Оказалось – нет.
– Ошибся адресом?
– В каком-то смысле. Нет, места были те же – только все перестроили, как это обычно бывает. Деревья выросли, колодцы засыпали, и в доме, где он вырос, жили другие люди. И приехал он не в свое детство, а в чье-то еще. Такое же хорошее и летнее, но чужое. Потому что в свое приехать нельзя, даже на старом трамвае. Так книга заканчивается. Гребаный крымский рок-н-ролл, как и зачем ты меня в такие воспоминания увел, а?
«Я бы тебе посоветовал его обнять. Но не буду во имя сохранения твоего здоровья. Поэтому просто возьми за руку. А, да: вздумаешь как-то комментировать мой совет – всю ночь буду петь тебе «Руки вверх». Громко».

***
Они впервые переплетают пальцы – «как герои ебучей мелодрамы, Вань».

***
Горячие, как воск, холодные, как ртуть,
Мы поменяемся местами с тобой когда-нибудь.
Скажи мне, только не забудь:
Чего ты ждешь?

Мы некто и никто, и мыслей шапито,
И все стоит в прихожей вешалка, на вешалке – пальто.
Скажи мне, я же все о том:
Чего ты ждешь?

И кофе по утрам, и писем больше нет,
Мы заживем с тобой, как раны, забудем этот бред.
Скажи мне, мы же тет-а-тет:
Чего ты ждешь?

Живешь без берегов, без музыки и слов,
И стал до неба путь короче, и тверже стала кровь.
Скажи мне: это же любовь?
Чего ты ждешь?

И если нет оков, и к черту якоря,
Так покажи в календаре мне день, прожитый не зря.
Скажи мне в листьях ноября:
Чего ты ждешь? *

– Не знаю, как тебе, а мне пройтись просто необходимо, – прежний задор к Ване вернулся не до конца, но прогресс уже виден. – Все равно пока ничего интересного в программе нет.
– Не вопрос. Только давай ко мне свернем: я сигарет мало взял, до вечера не хватит.
– Давай. Я как раз дорасскажу всю ту хрень, что не успел. Не могу оставить этот гештальт открытым.
– Начинай. Ты что-то про поток сознания в музыке говорил.
– Хуясе у тебя память. Я сам об этом подзабыть успел. Вообще-то в музыке обычно хрен отличишь, где поток сознания, а где слушатели просто не вкурили замысел автора, но вот у той же «Гражданской обороны» такого дофига, по-моему. Я почему знаю: пока мы сюда ехали, Слава всю дорогу в основном ее слушал. И, к сожалению, подпевал. Я где-то на третьи сутки от этого охуел настолько, что начал тексты анализировать. Вот и пришел к выводу. Цитировать ничего не буду – тошнит уже от нее, а нам еще назад столько же ехать. Можем, конечно, Славку найти – он точно споет, но радость это доставит только ему, учти. А так лучший пример, по-моему, – это «The End». «Doors» рулят, все дела:

Come on baby, take a chance with us
And meet me at the back of the blue bus.
Doin' a blue rock
On a blue bus. *

У Вани своеобразный тембр, непонятный говор и сложности с произношением. Но все вместе каким-то образом соединяется в удивительно обаятельную картину. А еще пение ему просто к лицу.
– И да, я спецом этот кусочек выбрал. Кстати, у тебя с английским как?
– Нормально. Все понимаю и даже сам что-нибудь сказать могу – спасибо репетиторам.
– А я по песням язык учил. В моем случае – самый действенный способ. Ну и раз уж мы про поток сознания… Почитай роман «В дороге». Автор – Джек Керуак. Почему-то думаю, что тебе понравится. Ну что, запомнил что-нибудь из моего потока сознания?
– Почти все, если честно. И мне уже заочно нравятся обэриуты и дадаисты.
– Так ты тоже за разъебывание ценностей и антиискусство? Все-таки бунтарь, значит? – Ваня задумывается на несколько секунд, морщит лоб – и вдруг начинает петь:

Seems like yesterday we were sixteen.
We were the rebels of the rebel scene.
He wore Doc Martens in the sun,
Drinking vintage cider having fun.
We were drinking vintage cider having fun.

It wasn't often, that we'd fight at all,
It wasn't often.
It wasn't often, that we'd fight at all,
It wasn't often.

Это Рудбой знает наизусть: «The Cranberries» у него в числе любимых групп – и едва Ваня замолкает, закончив первый куплет, он запевает второй:

We wore Doc Martens in the snow,
Paint our toe-nails black and let our hair grow.
What I am now's what I was then.
I am not more acceptable than them.
But, I am not more acceptable than them.

It wasn't often, that we'd fight at all,
It wasn't often.
It wasn't often, that we'd fight at all,
It wasn't often.

Последние строчки они пропевают хором:

Seems like yesterday we were sixteen…
We were the rebels of the rebel scene. *

Перепеть Долорес О’Риордан очень сложно, но в итоге исполнение у них получается дружное и почти не фальшивое.
– Круто! Мы с тобой прямо бойз-бенд, – вот теперь Ваня окончательно ожил. – Только гитары не хватает.
– У меня есть – взял на всякий случай.
– А как я ее не заметил? Ладно, неважно – теперь это ружье просто обязано выстрелить.
– Сначала гештальт закрой.
– Какой на этот раз?
– С музыкантами, которые еще и поэты.
– Блять, и это не забыл. Погоди, тебе что, реально интересно слушать то, что я втираю?
– Да. Не ты один тут любознательный.
– Ладно, сам напросился. Кого ты называл-то? Янку, Башлачева, Майка, БГ и Васильева? Раз уж тебе философия обэриутов приглянулась, назову тебе группу «НОМ» – если их тексты от музыки оторвать, местами вполне себе поэзия в духе обэриутов получится. Их несколько человек пишет, так что перечислять не буду, чтоб не проебаться. Только Андрея Кагадеева наверняка помню. Ну и, строго говоря, они не только музыканты – они типа творческое объединение: фильмы снимают, книги пишут, картины рисуют. По глазам вижу – ты в душе не ебешь, кто это такие. Ну, если в трех словах – русские «Монти Пайтон». Скажи, что ты знаешь, кто такие «Монти Пайтон».
– Я знаю, кто такие «Монти Пайтон».
– Реально? Ну ты вообще-вообще небезнадежен. Так, еще в ту же степь с тем же комментарием идут тексты группы «АукцЫон», их пишут Дмитрий Озерский и Олег Гаркуша. Крутая группа, кстати, завтра выступают как раз – мы идем, возражения не принимаются. Кто еще? Леха Никонов – панк, постмодерн и группа «Последние танки в Париже». Этих знаешь?
– Знаю поверхностно.
– А ты углубись – это полезно иногда. Следующие в списке – группа «Соломенные еноты» – это экзистенциальная лирика. Я помню, что ты знаешь это слово. Надеюсь, его значение ты знаешь тоже. Автора лирики зовут Борис Усов. А к канонам классической поэзии ближе всего подобралась группа «Зимовье зверей», их автора зовут Константин Арбенин, – тут Ваня откашливается и, как всегда, неожиданно начинает петь:

Построив свой дом на пороге Луны,
Живу без часов, без газет и без книг.
Смотрю по ночам прошлогодние сны,
Снотворное звезд положив под язык.

И лишь по утрам, когда лунный дождь
Стучит по стеклу позабытый мотив,
Я осознаю, что всё это – ложь,
Но ты заходи – мой дом за углом этого дня.
Тебе по пути, и, если будет не влом, навести меня.
Но ты залетай – мы будем пить чай
В рождественской мгле.
Я тоже зайду, когда будет рай там, у вас на Земле. *

Блин, меня сегодня реально несет.
– А мне нравится. Правда, о двух последних группах я вообще ничего не слышал.
– С «Енотами» это неудивительно: они такие… особо андеграундные. Хотя и с «Зимовьем» неудивительно тоже, наверное. Но я однажды их упоминание встретил в самом неожиданном месте – в «Последнем дозоре» Лукьяненко. Про «Дозоры» все должны были слышать, даже ты. Ну там как упоминание… Просто персонажам дали имена вокалиста и гитариста группы, отцов-основателей. Но все равно прикольно. Мир охуительно тесен.
– И не менее внезапен.
– Угу. И всё в нем связано. Всё связано, всё завязано…
– Это что?
– Это песня. Я петь задолбался, давай ты в оригинале послушаешь, – Ваня залез в рюкзак и вытащил плеер и наушники. – Отлично помню, что как раз под нее я на территорию «Нашествия» и заходил.
– Зачем ты плеер с собой взял?
– Ну как: привел бы ты меня какую-нибудь совсем откровенную херь слушать – я бы его включил, и стало бы мне хорошо. А ты бы мучился.
– Гуманно.
– Да, я такой. На, знакомься. Внутренний рудбой должен порадоваться.
«Если внутренний рудбой – это я, то парнишка как в воду глядел».

Смысл ищет, словно нужно снова и снова,
Стучится в двери, звонит телефон.
Открывая книги и нужные файлы,
В твои глаза смотрит он.
Но слышать сердце сквозь гул машин,
Открыть ему навстречу окна
И вспомнить, что в этом мире ты не один,
А правда – она, как родник, не иссохла.

Всё связано, всё завязано.
Всё связано, взаимосвязано –
Так было всегда. *

Спасибо тебе за Далеко, за Королевну, за Фруктовый кефир и Монти Пайтон, а за Исповедь четырех - особенно! Это все такие замечательные вещи из подернутого романтической дымкой прошлого, что аж сердце щемит.
Вообще ощущение от текста примерно как
И приехал он не в свое детство, а в чье-то еще. Такое же хорошее и летнее, но чужое. Потому что в свое приехать нельзя, даже на старом трамвае.
В год описанных событий меня впервые взяли работать на природу, где песни вечером у костра - одно из главных развлечений. В этом году стало четко заметно: половина круга поет тот же Аукцыон - те, кому сейчас 18 не знают. Они поют условного Коржа - не знаем мы)) Это вроде естественно, но все ведь надеешься, что можно радоваться и любить как там, куда идет этот самый трамвай. Поэтому читаю и кажется, что смотрю в стеклянный шар, в котором то счастливое время законсервировалось и происходит раз за разом, в том числе и сейчас. Такая нежность одолевает!
Диалоги не портят, потому что при таких встречах есть эффект "смотреть - не насмотреться", а часто - еще и наговориться как в последний раз) Я бы только их подредактировала свежим взглядом, если решишь выложить потом, чтобы предать разговорную динамику (? не знаю, как сказать точнее).
Лучи любви и вдохновения на продолжение!