я просто здесь прилягу, и немножечко сгорю нахуй

я просто здесь прилягу
подвинься, я рядом упаду

аноны, о каком Сэмми речь?


какой) Сэмми Джабраиль, подруга Мирона, год назад попала в аварию, потеряла ногу
сегодня выложила фото, где она наконец встала с протезом)

аноны, о каком Сэмми речь?
подруга (и кажется чуть больше в прошлом) Мирона и БЧС, девушка потерявшая ногу в аварии.
она не так давно на дачу с ними ездила, еще Лил Хесуса постила

спасибо, аноны. не знала о таком человеке, но все равно радостно, что все налаживается

Да, простите, это все еще не травник( Но однажды я с ним разберусь, обещаю.

Это ау, в которой Рудбой отказался от идеи быть Бэк-Мс после нескольких концертов, но режиссером он так и не стал. Зато у него есть свой бар и несметное множество привычек.
А Ванечка Светло любит немецкую философию, ставить людей в неловкое положение и когда его угощают.

Посвящается: прекрасному анону, который собирает и носит плейлисты с РудбойФМ. Нагло ими пользуюсь не только для фика, но и в связи с частыми проебами рудбоевских стримов.

Привычка открываться в полдень была глупой, но такой же въевшейся, как выкуривать первую сигарету, не вставая с постели. Ну, хотя бы не такой вредной. Ваня знает, что раньше трех-четырех народ подтягиваться не начнет, но все равно включает музыку тихим фоном, снимает со столов стулья, составленные ночью, чтобы протереть полы, и открывает входную дверь. Привычные ритуалы, которые делают жизнь стабильней.
Бармены обычно приходят к двум, а Дима и того позже, постоянно опаздывает, но Рудбой знает, что в крайнем случае справится сам: вряд ли в первой половине дня случиться наплыв посетителей. Кофеварка мерно гудит, а ненавязчивый соул из колонок почему-то заставляет улыбаться. Подсобка залита солнечным светом, и Ваня распахивает окна, чтобы робкое весеннее тепло пробралось в помещение. Хотя будет, наверное, наоборот: только выстудит. Апрель в Питере так далек от настоящей весны, как отечественная рэп-сцена от какой-нибудь Lady Sovereign.
Повар приходит не раньше часа, так что Рудбой завтракает растворимой овсянкой, залитой кипяточком из чайника. Каждую ложку приходится практически запихивать в себя силой, но Ваня знает, что благодаря вот этой самой овсянке он может смело трескать оладьи, которых нет в меню и которые Антон печет специально для любимого начальства, а после попоек на пустой желудок ему не приходится сошкрябывать себя с пола в толчке. Да и вообще при всей своей не самой здоровой жизни жаловаться на самочувствие не приходится. Наверное, Рудбой и сам не заметил, когда успел постареть и превратиться в чувака со строгим распорядком жизни и рационом питания. Овсянка, подъем максимум в одиннадцать, открытие бара в двенадцать, бухара с друзьями исключительно по средам и сданные вовремя декларации по налогам.
Пустую тарелку Ваня оставляет в раковине, предварительно залив водой, чтобы не присохла, а вот пить кофе идет в зал. Там не так светло, как в подсобке или на кухне – окна выходят на другую сторону, но начинать утро вот тут, в темноватом помещении с неоновыми лампами по северной стене, - своего рода ритуал. Очередной.
Рудбой садится за любимый столик, тот, над которым висят распечатанные кадры из “Танго” Рыбчинского, подкуривает сигарету и довольно прикрывает глаза. Это время – только его. Когда в чашке останется только темный осадок на дне, а в пепельнице прибавится минимум четыре окурка, он напомнит себе, что курить можно только на улице и что сегодня надо перепроверить заявки поставщикам на бухло. Но до этого у него есть еще пятнадцать, может, двадцать минут. Без ответственности, мыслей о будущем и посетителей. Иногда Ване кажется, что это единственное время, когда он может побыть сам собой.


Дима ожидаемо опаздывает, но бороться с этим бесполезно: он работает на Рудбоя уже третий год и ни разу за это время не пришел вовремя, но при этом каким-то образом не проебывает настоящие авралы. Сейчас бар почти пуст, что в общем-то нормально для обеденного времени понедельника. За стойкой вяло потягивает пиво Леха, у которого накануне выдалась бурная ночка, а за одним из столиков сидит Букер в компании незнакомого парня. Рудбою надо бы заняться заявкой, но она вполне подождет пару минут, так что он решает подойти поздороваться.
Федя приходит уже давно, Ваня сейчас уже и не помнит точно, когда он тут появился в первый раз. Неплохой мужик, только неприкаянный какой-то и чуток инфантильный. Постоянная публика частенько над ним подтрунивает и любит попересказывать легенды о его неудачах в личной жизни и чокнутых бабах, на которых Букеру везет неимоверно. Одна даже как-то приходила сюда, закатила грандиозный скандал и швырнула в лицо бордового от смущения Федора приличный такой резиновый хер. В тот вечер Рудбой наливал ему с десятипроцентной скидкой.
Хотя, справедливости ради, такие вот истории, неловкие и стыдные, у Вани есть про многих. Даже про себя самого.
Пока идет к столику, Рудбой присматривается к приятелю Букера повнимательней, но все равно не узнает. У него странные, резковатые черты лица и очень подвижная мимика. У Вани есть много вопросов по поводу кривоватой бородки и старомодного пальто с высоким воротником, но кто он такой, чтобы доебываться до людей из-за внешнего вида.
Чем ближе подходит, тем медленней Рудбой переставляет ноги. Да, за стойкой порой приходится выслушивать максимально странные истории и рассказы, но вот эта… дискуссия звучит уж слишком ебано даже для него.
- Ваня, ну не наседай ты так! Это неоднозначные вопросы все-таки.
- Ты, Феденька, пытаешься оправдать косность взглядов целого образовательного института! Ну скажи мне, что рассматривать все мироустройство, беря за основу бездоказательное, - корректно и научно! Скажи мне это, и я прямо сейчас дам тебе по уху и кину в ЧС.
- Но даже твои немцы…
- Ты моих немцев не трожь! Я, конечно, не могу авторитетно рассуждать о теологии в целом, потому что, к счастью, не изучал эту псевдонауку подробно, но не надо ее даже пытаться сравнивать с настоящей философией. Старина Фитхе тебе этого не простит. Можно сколько угодно верить или не верить в бога, но нельзя его существование признавать как однозначный материальный факт или историческую реалию, а потом строить на основе этого целую науку. Вот скажи мне, сколько часов у вас читали за все четыре года теорию атеизма, а?
Рудбой ловит себя на мысли, что стоит, раскрыв рот. Он переводит взгляд с Феди на его собеседника и обратно. Сам Букер выглядит как школьник, которого отчитывают за то, что до сих пор не выучил теорему Пифагора, а вот его друг (в чем Ваня уже не уверен) держится уверенно и даже нагло. Федю вдруг хочется спасти, и Рудбой сначала громко кашляет, привлекая к себе внимание, а потом уже задается вопросом “нахуя”.
- О чем спорите, парни? Звучит как пересказ какой-нибудь “Теории большого взрыва” или “Кода да Винчи”.
- О, здорова, Вано! – Кажется, Федя выдыхает с облегчением, привстает со своего места, протягивает крупную ладонь. Рудбой отвечает на рукопожатие, кивает. – Это мой друг, тезка твой. Ваня Светло. Учились на соседних потоках. Вот, ведем философские споры. А это Рудбой, он…
- Рад безмерно, Рудбой. Пива можно? Светлого. Федя меня сегодня угощает, потому что он дурашка, потративший четыре года на изучение никому не нужной ерунды.
Хочется ему ответить, что перебивать невежливо, а пиво наливается за стойкой, куда можно дойти ножками, но Букер кивает, смотрит с виноватой улыбкой, мол, выручай, будь человеком. По-хорошему, Ваню Светло надо нахуй послать и попросить съебать из бара, но что-то Рудбоя останавливает. Может, чуть скованный жест, которым тот поправляет темные густые волосы, а, может, пляшущие в карих, почти черных, глазах веселые искры, которые совсем не вяжутся с высокомерным тоном.
Почему-то пиво, даже не самое дешевое, а приличное, из совсем свежей партии, Рудбой в счет не включает и бабки за него у Букера не берет. Поступок странный, совсем Ване не свойственный, но размышлять на эту тему времени уже нет. На кухне начинает грохотать посудой Антон, за стойкой наконец-то нарисовывается Дима, а зал постепенно заполняется людьми и звуками. Перед тем как подняться наверх, чтобы заняться всякими скучными делами, Ваня запускает новый, тщательно собранный плейлист. На пару часов точно хватит, а потом он вернется и решит, что будет сегодня играть в зале. Он доверяет своим барменам бухло по десять косарей за бутылку и ключи от бара и собственного дома, но вот музыку всегда ставит только сам. Очередная привычка. Пожалуй, самая любимая и самая неискоренимая.

Когда через пару недель дверь бара распахивается в начале первого, Ваня Светло – это последний человек, которого Рудбой готов увидеть. Он не сильно удивился бы какому-нибудь курьеру или представителю ЖЭКа, желающего стрясти лишнее баблишко на несуществующие расходы. Или кому угодно, если честно, но не знакомому Букера, чудику с пунктиком про трушность философии или чем-то таким.
Ване не нравится, что его утренний ритуал нарушен (кофе в кружке еще больше половины, а в пепельнице только один затушенный окурок), поэтому он даже не пытается проявить какую-то любезность и поздороваться. Просто трусливо сидит, замерев за любимым столом, и надеется, вдруг Светло его не заметит и решит, что бар еще закрыт. Зря надеется. Тот ведет носом, шумно втягивает воздух и потом смотрит прямехонько на Рудбоя, сильно выгибая левую бровь.
- Не знал, что тут можно курить.
- Нельзя. Мы еще не открылись. Технически, сейчас это не общественно место.
- Дверь была открыта.
- Странно.
После секундой тишины из колонок начинает звучать Бобби Макферрин, и Ваня чуть ли не матерится от досады. Ну какое же охуенное могло быть утро. Светло косится на музыкальный автомат, стоящий в дальнем от стойки углу, хмыкает.
- Это типа тут можно свою музыку ставить? Прикольно. Я такие только в кино видел.
- Нельзя свою. Он не рабочий, а за музыку здесь отвечаю я.
Светло вдруг смеется, прикрыв рот ладонью, а потом берет и усаживается прямо напротив. За любимый стол под Рыбчинским на стене. Рудбой даже не успевает толком возмутиться, когда у него из пачки внаглую пиздят сигарету, зажигалку, да еще и пепельницу двигают на середину стола.
Они курят в тишине, посматривая друг на друга через быстро рассеивающийся дым – вытяжка в зале хорошая. Светло курит… обычно. Только затягивается часто, облизывает губы, пока стряхивает пепел, да голову иногда сильно запрокидывает.
- А нальешь мне пива того же, что в прошлый раз?
Вопрос неожиданный, и Ваня не сдерживается – улыбается. Людская наглость все же дело забавное.
- Схуяли?
- Вкусное.
- И я должен помнить, какое пиво я тебе наливал?
- Если ты хороший бармен, то да. Ты хороший бармен?
Рудбой прищуривается, показательно выдувает дым прямо на Светло и кивает. Но не отвечает. Выкуривает еще одну, ждет смены песни, потом встает и идет за стойку, прихватив пепельницу и недопитый кофе. Светло, конечно же, плетется следом.
- Часто пиво по утрам пьешь?
- Случается. Я бы лучше супчика навернул, но у тебя же нет.
- Для супчика тоже рановато вроде.
- Для супчика никогда не рано. Ну так что, угостишь меня? - Светло щелкает пальцами, будто что-то пытается вспомнить, сводит вместе брови, пока не выдает вопросительно: - Старбой? Драмбой? Ковбой? Бля, не помню.
Ваня не может с собой ничего поделать: громко ржет.
- Я должен тебя угостить, хотя ты даже не помнишь, как меня зовут?
- Ваней тебя зовут. А кликуху не запомнил.
- Ну тогда прости. – Рудбой разводит руками. – Поить клиентов на халяву не в правилах нашего заведения.
- Да ладно тебе.
Руки действуют сами по себе, по отработанной годами схеме, поэтому Ваня может протирать стаканы, не отводя взгляда от раннего посетителя. Светло забирается на высокий стул, подпирает щеку рукой. Рудбою кажется, что с прошлой встречи у него отрасли волосы, а вот бороденка сегодня наоборот выглядит аккуратней и короче. Затянувшееся молчание на удивление не нервирует, а интригует. Ваня все ждет, что Светло заговорит, но тот только стягивает яркую ветровку и кладет ее на соседний стул, крутит головой по сторонам, осматривается. Рудбой посмеивается про себя, но говорить тоже не спешит. Годы за стойкой давным давно научили его терпению, а каждый рано или поздно начинает выговариваться. Особенно, если приперся в полдень в ночной бар.
Помещение наполняется тягучей теплой мелодией, а от хрипловатого женского вокала, вторящего саксофону, мурашки бегут. Ваня допивает кофе, споласкивает чашку и незаметно поглядывает на Светло. Тот сидит, уткнувшись взглядом в вытертую поверхность стойки, почти незаметно покачивает головой в такт музыке и легко улыбается. Может, он и не такой чудик, как Рудбою показалось в прошлый раз: по крайней мере, ему хватает такта не комментировать, что услышать джаз в полдень в достаточно стандартном баре посреди Питера, несколько странно.
- Тебе бы больше подошел какой-нибудь концептуальный рэпчик. Неожиданный выбор.
Или не хватает.
- Рэпчик тоже бывает.
- Это какая-нибудь Фицджеральд?
- Джаз не сводится к Элле и Армстронгу.
- Нихуя в нем не разбираюсь. – Светло обаятельно, чуть виновато, улыбается и от этого неожиданно хорошеет. - А давай ты мне расскажешь про этот свой джаз, пока я буду пить пиво, которым меня угостишь?
- Нет. – Ваня снова смеется, отрицательно мотает головой.
- Ну угости меня!
- Нет!
- Твой босс не обеднеет от одного бокальчика. Уверяю тебя!
- Босс?
- Наверняка, какой-нибудь лысый пузан на крузаке! Ездит отдыхать четыре раза в год, каждый раз с новой телочкой, ничего не понимает в хорошем бухле и музыке. А ты, трудяжка, с самого утра таскаешь стулья, поддерживаешь тут уют и вкладываешь всего себя. Давай, Ваня, прояви свой бунтарский дух! Угости меня пивом, а?
Чтобы хоть как-то сдержаться, Рудбой выходит из-за стойки, ровняет стулья в зале, пытается придать лицу серьезное выражение лица. Но получается не очень: Светло ходит за ним следом и ноет на одной ноте, тянет противное “угостииии”. Все это настолько отличается от привычного для Вани начала дня, что он даже раздражаться и злиться не может, только глаза закатывает и тихо посмеивается себе под нос.
В какой-то момент Светло начинает задавать вопросы про сменяющиеся треки, и Рудбой, сам того не замечая, втягивается в разговор, отвечает, обращает внимание на какие-то любимые моменты.
Когда музыка замолкает, Ване даже не надо смотреть на часы: он точно знает, что сейчас пять минут второго, потому что шестидесятипятиминутынй плейлист он запустил ровно в полдень. Зал вдруг оказывается полностью готовым к рабочему дню, а основные мелкие утренние дела уже переделаны. То, что время пролетело вот так быстро и незаметно, немного удивляет: обычно Рудбоя общество таких людей, заполняющих собой все пространство и не умеющих молчать, напрягает, а одна минута тянется, как десять.
Светло снова забирается на стул, смотрит вызывающе и хитро, легонько отстукивает по стойке ритм, который смутно напоминает бриз из “ Professor Nohair”. Скорей всего это просто игра воображения, но Ваню это окончательно ломает: он достает высокий пивной стакан.
Пенная шапка выходит тонкая, аккуратная. В самый раз. Выбирая подставку, Рудбой раздумывает буквально пару секунд, и все же останавливается на фирменной, лимитированной, а не на стандартной с туборгом. Черный плотный картон с неоновым перечеркнутым сердцем по его личному дизайну. Одно время Ваня подумывал запустить что-то вроде мерча с такой концепцией, всякие пины, зажигалки, кепки, но не сложилось. Сначала все бабки откладывались на выкуп квартиры над баром, а потом идея перегорела.
- Меня всегда убивало, что такая простая херня, как подставка под пивной бокал, так сложно называется. Беркдль, блядь. Язык сломать можно.
- Бирдекель. У немцев все сложно называется.
- За немцев! – Светло салютует бокалом, отпивает первый глоток и довольно жмурится. Потом смотрит удивлено. – А говорил, что бармен хороший. Это другое пиво.
- Другое. Но раз тебе зашло прошлое, то это понравится еще больше.
Рудбою даже не надо спрашивать: сам все прекрасно видит. Можно скромничать сколько угодно, но вот эта его способность угадывать желания клиентов, заглядывать чуть дальше их собственных вкусов и пристрастий, - одна из причин, почему бар который год на плаву и приносит неплохую прибыль.
- Охуенно. Как же это охуенно. – У Светло вырывается какой-то порнографичный стон, и Ваня довольно улыбается. - Не зря я тебя так долго уговаривал.
- Что, неплохо для лысого пузана на крузаке?
- В каком смысле? – Вот сейчас Ваня чувствует полное удовлетворение. Да, пусть все утренние ритуалы пошли по пизде, но видеть Светло вот таким растерянным и ошарашенным почти физически приятно. – Не говори мне…
- Это мог бар. – Рудбой разводит руками, поворачивается, показывая себя во всей красе, и даже кланяется напоследок. – Так что никаких боссов и отпуска четыре раза в год.
Светло заразительно смеется, прячет лицо в ладонях, но, когда он снова смотрит на Ваню, никаким раскаяньем или неловкостью и не пахнет. Зато в глазах у него снова пляшут те самые веселые бесбашенные искры, которые Рудбой заметил еще в первую встречу.
- Значит, будет повод заглядывать почаще. – Ваня очень хочет, чтобы последнее слово осталось за ним, но тут Светло достает из кармана несколько мятых купюр и засовывает их в стеклянную банку для чаевых с надписью «На развитие и оладушки». Потом встает, потягивается и допивает оставшееся в бокале пиво несколькими крупными глотками. – Обожаю, когда меня угощают выпивкой. Сразу понятно, говно человек или нет.
- Интересный подход. Хотя, знаешь, плохо представляю, кого ты не сможешь уломать.
Уже на самом выходе Светло оборачивается, улыбается, ярко и открыто.
- Спасибо за пиво, Рудбой.
- Неужели вспомнил?
- Вот еще. У Феди спросил.
Ваня некоторое время задумчиво разглядывает пустой бокал, только потом замечает, что он стоит он на голой стойке, без бирдекеля. Влажный круглый след на деревянной поверхности напоминает ржущий смайл. Настроение какое-то… чуднОе, непонятное. Как будто случилось что-то важное, хорошее, а сам Рудбой то ли проебал, то ли пока не оценил. Пожалуй, сегодня стоит тряхнуть стариной и встать на весь вечер за стойку, пообщаться с народом, чуть-чуть побаловать чем-нибудь интересным. Когда еще, если не в день с таким ебанутым началом.

tbc