Ему надо ехать дальше, в горы, которые лежат за месторождениями, там начинается Земля индейцев. В пабе ему советуют, сходить в церковь - местный священник знает проводника по тем местам. Священник - Ваня - говорит, я тебе скажу имя и где искать проводника, но сначала скажи - зачем тебе туда, в горы? Рудбой нехотя признается, что в давно, один из его предков был в военном отряде, который исследовал и те горы и взаимодействовал с горными племенами. С одним таким племенем им пришлось сражаться, и все племя вырезали. Их маленькую деревню отряд разграбил, разобрали более-менее ценные вещи. Предок Рудбоя забрал золотую чашу, ее местный шаман использовал для своих обрядов. Только чаша оказалось проклятой, в ней жил злой дух, который постепенно за все эти годы, извел всю семью Рудбоя. Сначала умерли дальние родственники того предка - кто от болезни, кто от несчастного случая, кто на войне. Затем начали умирать наследники того предка, и вот сейчас остался только один Рудбой. Рудбой хочет вернуть чашу на ее место, в горы, надеясь, что злой дух успокоится и отстанет от Рудбоя.
Ваня, выслушав, говорит, что Рудбою готов помочь, но что он получит взамен? Золото предлагать не надо, тут его и так полно, да и толку от золота Ване никакого, тратить его здесь можно тут или в пабе, или в публичном доме, а Ване в пабе и так бесплатно наливают, да в публичном доме любят.
Рудбой предлагает Ване сделку - тот дает ему данные проводника, и если Рудбой вернется из своего путешествия живым и здоровым, то заберет Ваню с собой. У него в именье есть церковь, а священника нет - последний умер от старости, а нового еще не прислали, Рудбой даже напишет кому надо, чтобы Ваню официально отпустили отсюда.
Ваня признается, что проводником работает он, не все же в церкви сидеть. У него есть кое-какие связи среди индейцев, да и в горы он как-то выбирался.
На следующее утро они с Рудбоем собираются, Ваня, по мнению Рудбоя, берет очень странный набор вещей с собой, но Рудбой никак это не комментирует. А дальше они едут в путешествие, курят трубку мира с индейцами, ночуют под открытым небом, пытаются охотится на горных коз и готовить на открытом огне, прячутся от агрессивно настроенных горных племен, ну и возвращают чашу на место. Правда, это получается не сразу

рудбой в затяжной депрессии, у него несколько попыток суицида и постоянные звонки в службу поддержки. он не может понять, зачем ему жить, а довести дело до конца страшно. (много-много философии и ангста). не найдя смысла в словах психологов и друзей, полупьяный шатается по городу, ненароком приходит к старой церкви. вокруг ни души, и он не знает, куда забрёл. заходит внутрь. из-за выпитого и сильного запаха ладана его рвёт, и молодой священник Ванечка помогает ему выйти во двор, умывает рудбоя, ненароком расспрашивает, как здесь оказался.

Это тоже почти дикий запад, но еще и с какой-нибудь нечистью, типа "от заката до рассвета", только более ранние времена.
Юный Рудбой наследует от какого-нибудь родственника маленькую малоприбыльную шахту и вынужден поехать туда разбираться. Зомби или вампирюги в крупных городах почти не встречаются, а вот в разных ебенях ой как водятся. Рудбой товарищ неплохой, не шибко балованный, а еще очень верующий, потому что семья такая. Крест, молитвы и прочее прочее.
Он приезжает в городок у шахты, салуны, коняшки, маленький бордель для работяг, все как положено. И маленькая часовня, в которой и обитает Падре. Рудбой идет туда чуть ли не первым делом, сразу после мэрии и шерифа. Падре оказывается очень молодым, непривычно смешливым, сам предлагает пропустить по стакачику, не отказывается от табака и пр. Рудбоя это, конечно, коробит слегка, но Падре ему против воли нравится, с ним легко и ненапряжно, совсем не так, как в прочими служителями церкви.
И все тихо-мирно, ничего толком не происходит, Рудбой собирается вскорости отчалить домой, потому что городок в целом живет без какого-либо его участия. Но тут случается беда - нападение тех самых то ли зомби, то ли вампирюг. Сильно пугается только Рудбой, а жители города быстро мобилизуются и дают отпор. Дамочки из борделя ловко швыряются бутылками с горючей смесью, шериф с его помощником закидывают на нечесть лассо и сгоняют, как скот, а Падре бодро палит серебром из двустволки, матерится, щедро поливает все вокруг святой водичкой и солью. Нападение отражают, а Рудбой испытывает кризис веры. Потому что эта хуйня, котороую он вот только что видел своими глазами - явна не божьи создании, и это противоречит всему, чему Рудбоя учили всю жизнь.
Весь город гудит, празднуя победу, Падре вместе с городом. Рудбой идет к нему, просит о разговоре. Падре сгоняет с колен одну из бордельных барышень, не забывая отпустить ей все грехи, и идет с Рудбоем в часовню.
Там они долго общаются, Падре говорит много крамольных на рудбоевский взгляд вещей, но они звучат намного искренней, чем все проповеди, слышанные Рудбоем до этого. Они распивают мескаль, курят, любуются звуездами с крыши часовни. И в какой-то момент Падре крепко Рудбоя обнимает, а потом как-то и поцелуй сам случается.
Рудбой, конечно же, АЙАйАЙА НЕЛЬЗЯ ГРЕХ МЫ СГОРИМ В АДУ
Но Падре ему легко отвечает "если бог и есть, ему глубоко фиолетово, кто с кем придается утехам, дитя мое."
В процессе оказывается, что Рудбой ОЧЕНЬ ХОРОШИЙ МАЛЬЧИК и все ждал свадьбы, поэтому Падре он достается почти нецелованым и неумелым, но Падре это все исправляет, конечно.
Рудбоя потеря девственности со священником ломает посильнее, чем существование зомби, и он все же уезжает. Падре философски грустит, тоскует, продолжает косить зомбарей и вампиров, отпускать грешки работникам шахты и шлюхам. Он уверен, что Рудбой обязательно переборет свои кризисы веры и сексуальности, и вернется. Надо только подождать: этот город никого не отпускает, ведь сам Падре трижды пытался отсюда уехать, но все равно возвращался. И Падре оказывается прав. )

За достаточно короткое время Светло узнает о Рудбое очень многое. Во-первых, тот ненавидит новогоднюю суету, затяжные каникулы и праздничные очереди в супермаркетах почти так же сильно, как и сам Ваня. Во-вторых, Рудбой не в восторге от того, что он… - окей, с каждым разом думать об этом становится все легче - от того, что он – Снежинка. В-третьих… Кажется, он и правда Снежинка, да.
На самом-то деле большую часть времени они просто треплются о музыке и фильмах, обсуждают, как круто было бы организовать эвакуацию адекватных людей, таких, как они, Вани, на время предновогоднего безумия. Куда-нибудь в тепло, но не в жару. Потому что жара – отстой. А вот приятные зимние субтропики с халявным бухлом и вайфаем – в самый раз. Светло с удовольствием разгоняет эту идею, дорисовывает вкусные подробности вроде аппетитных официанток и котиков, которые обязательно должны гулять повсюду, чтобы их можно было гладить и тискать в любое время. Котики, не официантки. Рудбой подбадривает, добавляет кое-что и от себя, но в основном внимательно слушает. Пока в какой-то момент не начинает долго и со вкусом материться. Ваня замолкает, не закончив предложения.
- Что?
- Ты этого не хочешь.
- Да что не так? – Светло недоуменно таращится, не соображая, что не так сделал и сказал. А потом понимает. - Нуууу, прикольно было бы свалить. Но мне и так нормально.
Рудбой смотрит на него нечитаемым взглядом, а Ваня ставит себе очередную галочку: снова облажался.
- Вот как знал, что надо было с собой вещи какие-нибудь брать. Зубная щетка есть запасная?
- Щетка? Зачем тебе?
- Сначала ты утверждаешь, что дедули на самом деле нет. Потом спрашиваешь, зачем нужна зубная щетка. Тебе вот так, бесплатно, предлагают мечту исполнить, а ты ебалом вертишь. Может, ты какой-нибудь пришелец?
Ваня даже не находит, что ответить. Было бы круто оказаться пришельцем. Или хотя бы Снежинкой какой-нибудь завалящей, хоть самого отстойного, седьмого, уровня. Но Светло, к сожалению, уверен в своей обычности.
- Ну уж извини. – Он разводит руками. – Я тебя не звал. Давай, иди осчастливь кого-нибудь нормального.
А Рудбой, видимо, окончательно смиряется с тем, что Ваня идиот. Он снимает свои красивенькие модные очки, трет глаза, потом переносицу. И только после своей долгой, очень драматичной паузы, отвечает.
- Я не могу свалить, пока мы не разберемся с твоим новогодним чудом, ты не понял еще? Так бы я уже в сапсане сидел.
Только теперь до Светло доходит весь масштаб пиздеца. Он растерянно наблюдает за тем, как Рудбой с трудом выбирается из-за стола, как тот вытряхивает пепельницу в мусорку и пишет что-то в телефоне. И внезапно Ваня чувствует себя виноватым, хотя с этим чувством у него обычно напряженно.
- Хуйня какая-то.
- Да. Хуйня. Так что на счет щетки?
Рудбой, не дожидаясь ответа, уходит с кухни. Светло открывает форточку, составляет бутылки из-под пива на полу у раковины, долго еще возится, стараясь найти себе какое-нибудь дело, но потом все же плетется в комнату.

- Елка?
- Нету.
- Гирлянды?
- Неа.
- Шампанское?
- Нет.
- Хотя бы мандаринки? – Рудбой с какой-то глупой отчаянной надеждой заглядывает на верхние полки шкафа, словно это самое подходящее место для мандарин. – Хоть что-то должно быть.
- Это же съемная хата. Сам я никаких украшений не покупал. Праздновать не собирался.
- Новогоднее настроение! Слышал о таком вообще?
- Ты сам это все терпеть не можешь, хватит прикидываться. – Нельзя сказать, что Ваню как-то слишком задевают все эти замечания, огрызается он скорее на автомате.
- Потому что для меня это часть работы. Но я ценю и уважаю…
- Кого ты уважаешь? Гирлянды? Или мандаринки? Им, наверное, очень приятно.
Рудбой, не слушая никаких возражений, подхватывает Светло под локоть и тащит в прихожую.
- Одевайся. Пойдем в магазин за гирляндами. И за мандаринками. И за зубной щеткой. А еще носки надо купить запасные.
Ваня не выдерживает. Одно дело подыгрывать снежиночному психоанализу с попытками докопаться до его потаенных мечт, другое – пускать к себе пожить всяких там… Снежинок.
- Ты не будешь у меня жить, окей? Что ты доебался, а? Я не хочу никакого праздника, гирлянд и чудес! Мне нормально и так. Хочешь исполнить мою заветную мечту? Валяй. Моя мечта, чтобы ты оставил меня в покое, и я смог побыть в тишине и спокойствии без всей этой ебаной новогодней вакханалии.
Многого Светло ждал. Но Рудбой, вместо того, чтобы спорить и возражать, внимательно слушает. А потом кивает, закрывает глаза и замирает на пару минут. Ваня готов скрестить пальцы на руках, ногах, да где угодно, лишь бы сработало. Но чуда не случается, блядь.
- Сорян. Это не твоя заветная мечта. Пошли за щеткой.
Светло в сердцах пинает составленные в углу ботинки. Свои, конечно. Потому что рудбоевские выглядят слишком дорогими и красивыми, и Ваня совершенно не хочет разбираться еще и с этой проблемой.

Почему-то первое, о чем думает Ваня, открыв глаза следующим утром, это о маленьких ледяных снежинках, которые красиво бы смотрелись на пышной пивной пене или в каком-нибудь напитке. Следующая мысль о том, что таких ярких объемных снов, как сегодня, ему давно уже не снилось. Чтобы так хорошо подробности помнить, чтобы вкус идеально охлажденного пива помнить, чтобы сверкание гирлянды как наяву вид… Блядь.
Светло чуть не подскакивает на кровати, долго трет глаза, зажмуривается. Не срабатывает: диодные огоньки никуда не деваются, так и бегают по окну, стене, даже на плотных мясистых листах диффенбахии. Точно, свое нежелание покупать елку Ваня вчера все-таки отстоял, поэтому они украсили хозяйский цветок, вымахавший за каких-то пару месяцев почти до самого потолка.
В башке словно срывает какой-то клапан, и картинки вчерашнего дня мелькают с бешеной скоростью. Не сон, да? Очевидно.
Со стороны кухни доносятся привычные утренние звуки: шум воды и закипающего чайника, звон посуды и тихая незнакомая музыка. Очень хочется прямо сейчас, вот так, в одних трусах, ломануться из дома и сбежать куда-нибудь в жаркую-жаркую страну, чтобы никаких Снежинок-Рудбоев и Новых годов, но Светло иногда все же считает себя настоящим мужиком, так что решает посмотреть проблеме прямо в лицо. Он натягивает домашние штаны, толстовку, потом долго ищет тапки, но так и не находит – идет босяком.
Рудбой как-то слишком органично смотрится на его кухне. Он увлеченно хрустит хлопьями и что-то пишет на одном из раскиданных по всему столу маленьких листочках. На появление Вани он вообще не реагирует, словно вот так, вместе, встречать утра у них принято настолько, что можно и не дергаться.
- Ты все еще здесь? – Светло на самом деле не злится, не бесится, даже не раздражается. Чувства какие-то смешанные, но главное сейчас почему-то смущение, хотя он изо всех сил и пытается это скрыть. Специально говорит максимально хамским и развязным тоном.
- Угу. – Рудбой закидывает в рот очередную порцию хлопьев, бодро двигает челюстями, а потом вдруг радостно и открыто улыбается Ване. – Где же мне еще быть?
- Ну не знаю. У себя дома, у подружки какой-нибудь, помогать родне оливье резать. Да где угодно.
- Сразу же, как только с тобой закончу.
Рудбой хрустит так задорно и заразительно, что у Светло в животе голодно урчит. Он заглядывает в холодильник, потом на остальной кухне ищет, но молока не находит. Правильно. Пиво вчера покупали, шампанское и даже мандаринки, будь они не ладны, но ничего подходящего к сухому завтраку в тележке не было. Коробка с хлопьями – вот она, родимая, на столе, а молока ни капельки. Ваня недоверчиво сморит на Рудбоя, хотя уверен, что в снежиночную магию не включено производство молочных продуктов из пустоты. В конце концов, Светло вспоминает, что кухня вообще-то его, а не всяких узурпаторов, поэтому внаглую заглядывает в миску с хлопьями. Выглядит отвратительно.
- Фу. С чем это?
- С кофе. – Рудбой услужливо двигает миску ближе к Ване, даже ложку протягивает. – Нормально, ничего не фу. Молока нет. Или кофе, или пивас.
Светло без всякого энтузиазма зачерпывает ложкой размякшие и потемневшие от кофе хлопья, принюхивается. И решает, что не очень-то и голоден.
- Нет уж, спасибо.
Рудбой пожимает плечами, возвращает себе завтрак и продолжает жевать, как ни в чем не бывало. Ваня же с интересом заглядывает в листочки. Обычные, беленькие, из блока для записей. На каждой написано одно, два, от силы четыре-пять слов. Отпуск, стоник, новая работа и так далее. Слова не связаны друг с другом, и Светло от нечего делать пытается разложить бумажки в логические цепочки, но Рудбой вдруг щелкает его по лбу пальцами.
- Не трогай. И не читай. Попробуем сегодня другим путем.
- Да? И каким же.
Способ оказывается простым, но подготовка к нему занимает некоторое время. И место: чтобы разложить все бумажки отдельно друг от друга и словами вниз, Рудбой перебирается в комнату и раскладывает их на полу. И Ваня невольно проникается уважением: листочков дохуя, а значит, его новый снежный друг знает слов двести, как минимум, а то и больше. Хотя там могут быть просто перечислены модные бренды, выпускающие спортивки и кроссы.
Рудбой так искренне и воодушевленно занят поиском Ваниной мечты, что это кажется почти милым. Только вот Светло почему-то не верит, что это все сработает. И за это неверие перед Рудбоем капельку стыдно.
- Так, вроде все. А. Нет. Стой тут и не подглядывай.
- Не знаю даже, как удержаться. Ведь мне так интересно. – Ваня это говорит уже самому себе, потому как Рудбой на пару минут сваливает на кухню. А возвращается с… ну блядь.
Бокал для шампанского тоже новый. Тонкий-звонкий, изящный и аккуратный, на длинной ножке, которая кажется совсем ниточкой в крупной ладони Рудбой. Пузырьки шампанского весело танцуют, шипят.
- Десять утра.
- И что? Ты мне предлагаешь совсем у тебя поселиться? До Нового года два дня, если что. Мне б в Питер успеть. Пей давай.
Вопреки своим словам, Рудбой бокал не отдает. Он уже привычно сосредотачивается, замирает, а потом широко-широко улыбается и кивает сам себе, словно хвалит. И только после этого протягивает шампанское Светло.

Еще вчера Ваня не поверил бы своим глазам, решил бы завязать с алкоголем хотя бы на пару дней и начать высыпаться. Сейчас же он чувствует, как уголки губ сами собой расползаются в улыбку, а настроение неумолимо скачет вверх. В бокале, сталкиваясь ледяными резными краями, плавают снежинки, прямо такие, как из сна. Они легко кружат на пузырьках, будто танцуют, совсем небольшие, по несколько миллиметров в ширину, но очень красивые и заметные.
- Здорово, да?
- Да. – И Светло не врет, ни капли. – На девушек, наверное, офигенно действует.
- Ой, типа на тебя не действует.
Фраза выходит какая-то двусмысленная, неловкая. Рудбой и сам застывает, смешно округлив глаза. И только сейчас Ваня понимает, что пижонских очков на нем сегодня нет. Значит, не для зрения, для понтов. Можно было и догадаться, что стекла простые, без диоптрий.
- Ладно. Я пью шампунь. Потом что? В чем план?
- Пьешь. Зажевываешь. - У Рудбоя в ладони как по волшебству возникает мандаринка. Он ее ловко чистит, потом торжественно вручает Ване. – Расслабляешься. И в хорошем настроении, в предвкушении чуда выбираешь листок. Есть шансы, что…
- Что мое бессознательное свяжет положительные эмоции со словом на бумажке и я это слово захочу?
Вся безмятежность с Рудбоя слетает. Он оказывается рядом-рядом, так близко, что чуть ли не коленок Ваниных своими касается. Смотрит сердито, почти зло. И Светло на всякий случай показательно отпивает из бокала. Одна из снежинок приятно и задорно хрустит на зубах.
- Так-то лучше. Новогоднее настроение! Радость! Мечты и желания! Ясно? А сарказм и остроумие засунь-ка пока себе в зад.
- Да пью я, пью.
Чтобы проявить свое смирение, Ваня не только бокал выпивает почти залпом до самого дна, но и съедает мандаринку целиком. Потом даже язык высовывает, показывая, что все честно. Рудбой все еще выглядит сердитым, и Светло иррационально хочется побесить его еще сильней. Но он сдерживается. Изо всех сил.
- Теперь тебе надо выбрать.
- Считалочкой можно?
- Можно помолчать.
Когда Рудбой касается Ваниного лица, первое, вполне естественное, желание - отшатнуться. Но прикосновение скорей приятное, чем нет, а еще шампанское легко бьет в голову и расслабляет. Так что Светло не дергается. Он разрешает Рудбою закрыть себе глаза, потом – крутится на месте, повинуясь уверенной ладони на плече. Но от тихого шепота на ухо он все же дергается, хотя глаза терпеливо не открывает.
- Попробуй ни о чем не думать сейчас. Расслабься.
Ваня пробует. Правда. Только не выходит. От чужого тепла вот так, рядом, не по себе, пустой бокал мешается в руке, кончик языка пощипывает от слишком кислого мандарина, да еще и нос начинает чесаться.
- Можешь мне нос почесать? – Вырывается раньше, чем Светло успевает себя остановить. Тоже шепотом, но это не спасает.
- Это твое заветное желание? – Рудбой, как ни странно, смеется. И чешет Ване нос. Аккуратно, почти ласково. От подушечек его пальцев пахнет табаком, мандаринами и немного кофе, и почему-то этот запах заставляет Светло на несколько секунд поверить, что вот сейчас, совершенно точно, они смогут поймать за хвост его неуловимую мечту.
Они идут по комнате вдвоем. Рудбой так и держит одну ладонь на Ванином плече, другой – закрывает ему глаза. Несколько раз крутятся на месте в странном подобии танца, поворачивают в разных направлениях, и Светло окончательно теряется в пространстве.
- У меня слабый вестибулярный аппарат, предупреждаю.
- Потерпишь. – По голосу слышно, что Рудбой улыбается. А потом он убирает свою руку, ту, что на Ваниных глазах, и опускает ее на второе плечо. Мягко надавливает. – Присядь. И выбери листок.
Светло слушается. Бумажек много, и он сослепу сгребает сразу много и долго ими шуршит, стараясь оставить только одну. Потом отставляет в сторону бокал, садится уже нормально, на задницу, и только после этого открывает глаза. Читает.
- Ты серьезно? Это моя заветная мечта? – Ваня по каким-то неизвестным причинам разочарован. Он еще раз перечитывает надпись, надеясь, что у Рудбоя просто почерк хреновый, но буковки удивительно ладные и разборчивые. – Секс с близняшками?
- О. - Рудбой приседает рядом со Светло на корточки, заглядывает в листочек. – А что такого? Нормальная мечта.
Ваня чувствует себя немножечко преданным. Он-то почти поверил, что Снежинки – это магия, волшебство и вот это все прочее, а на деле выходит какая-то херня.
- Да? И многие такое загадывают?
- Ну… Случается.
Наверное, Рудбой и сам понимает, что никакая это не заветная мечта для Светло. Нет, он, конечно же, не отказался бы, он нормальный мужик. Но тратить на это вот такую, скорей всего единственную в жизни, возможность, Ваня не собирается.
Он перебирает остальные листочки, вчитывается, разочарованно комкает их в небольшие мячики. Рудбой же грустно вздыхает, садится рядом, а потом и вовсе ложится, вытягиваясь во весь рост на импровизированном ковре из бумажек.
- Одиннадцатый айфон, кругосветное путешествие, работа в Газпроме – разве вот это все мечты? – Светло честно не собирается устраивать разборки, но слова сами слетают с губ. – Это какие-то примитивные материальные желания, а не мечты.
- А это неважно. Какие времена – такие и мечты. – Рудбой пожимает плечам, и листки отзываются на это движение уютным шуршанием. – Я ловлю самое сильное “хочу” человека и даю ему это. Все.
- И почему это не работает со мной?
- Да кто бы знал.
Ваня тоже ложится. Он не касается Рудбоя, но чувствует его тепло. Что достаточно странно, учитывая, что Снежинки, наверное, должны быть холодными.
- А у вас там нет какой-нибудь службы поддержки? Чтоб позвонить и сказать: у вас что-то сломалось, чуваки, снимайте меня с заказа.
- Нет.
- Телефона доверия?
- Нет.
- Ужас. Что, даже подарки не учат упаковывать, как в Академии Санты?
- В Акад… - До Рудбоя доходит наконец, что Светло стебется. Он поворачивает к Ване голову, смотрит с веселым интересом. – Нахуй иди со своим Сантой.
- А что не так с Сантой? Конкуренция, да?

Они цепляются за слова друг друга, подхватывают, несут полную ерунду, смеются так, что уже щеки болят. Выясняют, кстати, что зрение у Рудбоя все-таки хреновое, но очки он и правда носит для красоты. И в какой-то момент Ваня просто прикусывает себя за язык, чтобы не спросить, как так вышло, что взаимопонимание у них во всем, кроме великой снежиночной миссии.
Пока Рудбой ходит за добавкой шампанского, Светло снова рассматривает листки с желаниями. Некоторые из них достаточно забавные, вроде отрастить волосы по пояс или завести опоссума, некоторые совсем глупые, про шмотки-бабки-гаджеты. Есть и хорошие, правильные. Например, навестить родителей или открыть свой собственный остров. Но их Ваня тоже откладывает в сторону, хотя свой остров чуть-чуть, самую капельку, хочется. Наверное, Рудбой не из головы все это взял. Чьи-то мысли и чьи-то хочу, смешные, нелепые и даже грустные. Но они хотя бы существуют.
- А у тебя мечта есть?
- Конечно. – Рудбой расставляет на принесенную из кухни табуретку бутылку, бокалы, мандарины. Потом аккуратно разливает по бокалам шампанское, только после этого усаживается рядом, снова на пол. В комнате есть диван и даже журнальный столик, но почему-то и в голову не приходит сесть там. – Дохрена.
- Расскажешь?

У Снежинки Рудбоя и правда дохрена мечт. Планов, желаний, проектов, идей и этих самых “хочу”. Он охотно рассказывает про собственную студию и андеграундных музыкантов самых разных жанров, про любовь к музыке и о том, что было бы неплохо снова начать рисовать. Про кафешку с идеальными завтраками и так и не снятое кино. Ваня и сам не замечает, как очаровывается всем этим, как по-светлому завидует чужой жадности и любви ко всему подряд. Это круто, так многого хотеть.
- А кто исполняет твои мечты?
- Кто-кто, сам и исполняю.
- В смысле…? Задумываешь что-то, а оно тебе – вот, возьмите и распишитесь?
- Хуй там! Пашу, как проклятый. Психую, теряю бабки и друзей, начинаю заново. Как все.
Это кажется Ване несправедливым. Он требует у Рудбоя контакты его руководства, чтобы отправить жалобу, и только в этот момент понимает, как прилично уже накидался. Шампанское – коварная штука, особенно на пустой желудок: хлопья в кофе он так и не рискнул поесть.

День пролетает катастрофически быстро и незаметно. Они выбираются из дома и просто шатаются по нарядным улицам, пьют отвратительно сладкий кофе с вафельками и зефирками, и немного трезвеют. Коварная Снежинка бросает Ване вызов, и они вместе выдумывают возможные мечты случайных прохожих. Одного из них Рудбой узнает, рассказывает, что тот пару лет назад мечтал жениться на коллеге по работе, а та его не замечала.
- И как? Женился?
- Ага.
- И что?
- И все. Поженились, ребенка ждут, ипотеку взяли.
- И счастливы?
- А я знаю? Это уже не моя работа.
- Но ты присматриваешь?
- Редко. У меня по пять человек каждый год. Не сильно много, потому что квалификация низкая. Вот так, если встречу, узнаю, могу глянуть. А специально – нет. Зачем мне?
Ваня почти говорит, что хотел бы, чтоб Рудбой его иногда навещал, ну, после того, как мечту исполнит. Но молчит. Потому что вообще не похоже, что это когда-нибудь случится.
- А желание можно любое?
- Любое. – Рудбой кивает и затягивается очередной сигаретой. Курит он, конечно, дофига. – В рамках законов природы и действующего законодательства.
- Ну вот. А я уже хотел лигалайз заказать.
Рудбой ржет, но отрицательно мотает головой.
- Попробуй. Но не сработает. Коллективными желаниями у нас другой отдел занимается.
- То есть шансы есть?
- Шансы, Ваня, всегда есть.
Под ногами серая слякоть, зима в этом году ну совсем уж мерзотная, и Светло немного жаль, что все эти витрины, гирлянды и прочую чепуху не дополняет пушистый белый снег. Но захотеть смены погоды по-настоящему он не может. Да и что там Рудбой про законы природы говорил? Хрен с ним, с этим снегом.
Уже ближе к вечеру, по дороге домой, когда ноги прилично гудят, а в крови больше пузырьков от шампанского, чем красных кровяных телец, Ваня заставляет Рудбоя рассказать о тех людях, чьи желания он выполнял до него. Тот кривится, пытается съехать, но Светло умеет быть убедительным.
Хотя очень скоро понимает, почему Рудбой не хотел говорить.

Мечты тупые. Четырнадцатилетний пацан спал и видел себя с новым телефоном, чтоб обязательно крутой-прекрутой и чтоб одноклассники обзавидывались. Женщина за сорок молилась о том, чтоб дочка-первокурсница сдала сессию без троек и не профукала стипуху. Дорогущие брендовые сапоги для официантки из Мака. Дальше Ваня не слушает, закрывает Рудбою ладонью рот.
-Я понял, хватит. Больше не рассказывай, а то я сейчас окончательно расстроюсь. И никогда-никогда ничего не загадаю.
-И мы будем обречены на соседство друг друга. – Рудбой это говорит Светло прямо в руку, смешно щекотит кожу ладони щетиной. А Ваня в ответ только кивает, хотя сам-то и не сильно против такого соседство. Рудбой – ничего.
-Ты – ничего. – Он зачем-то говорит это вслух. – Наверняка же есть по-настоящему противные Снежинки, все такие одухотворенные и вдохновленные праздником, обожающие все вокруг и рассыпающие конфетти по сторонам. Есть же?
-Есть. Наверное.
-Ну вот.Так что ты еще нормальный вариант.
-Нормальный?Да я охуенный!
Рудбой долго и со вкусом перечисляет свои достоинства. С некоторыми Ваня честно соглашается, некоторые – разбивает в пух и прах. Например, любовь к ранним подъемам он совсем-совсем не считает положительной чертой.
-Ладно. Ты–охуенный.
-Да! -Рудбой довольно вскидывает руки вверх, трясет кулаками как боксер-победитель. – Ты тоже ничего.
-Это понятно. Непонятно другое.
-Что?
-Почему ты такой весь охуенный, а Снежинка из тебя, прямо скажем, средненькая?
В голове это звучало не так оскорбительно, как вслух, и Светло тут же жалеет о своих словах. Но Рудбой не обижается. Только задумывается, затихает на время.
Они заходят в супермаркет, чтобы пополнить запасы новогоднего, сука, настроения. Рудбой, ни слова не говоря, ссыпает в тележку хлопушки, бенгальские огни, керамического снеговика и набор палочек для канапе с пингвинами. Ваня больше не спорит. Пока Рудбой тратит на все это свои бабки, он не против. Наверняка же, Снежинкам положены командировочные на время исполнений желаний.

Ваня уже забывает о своих словах, но Рудбой, как оказывается, нет. Они валяются на диване, вяло щелкают пультом телека, потом останавливаются на новогоднем мюзикле какого-то махрового года. В мюзикле плохие декорации и ужасная графика, зато песни хорошие, душевные.
-Как думаешь,ты мне достался,потому что я не сильно хорошо работаю?Или наоборот?
-А? – Светло так увлекается песнями на фоне фальшивого колхоза, что вопрос Рудбоя сначала вообще не понимает. И удивляется совершенно искренне. – Мне-то откуда знать? До тебя я вообще в дедулю этого вашего не верил. В душе не ебу, как там все происходит.
-Просто… - Рудбой отбирает у Вани пульт, сначала делает звук тише, потом и вовсе нажимает на mute. – Вдруг ты мой экзамен? И я его с треском проваливаю.
Откровенно говоря, это Светло обычно ноет, жалуется на жизнь и требует от окружающих, чтобы его любили и поддерживали. Поэтому он плохо понимает, особенно пропитанным шампанским мозгом, как он может сейчас помочь Рудбою.
-На пересдачу пойдешь. Скажешь, простите, мне бракованный человек попался, дайте другого. - Рудбой шутку не поддерживает. Он смотрит так внимательно, куда-то глубоко внутрь Вани. Наверное, снова пытается достучаться до его мечт и желаний. – При самом плохом раскладе… Тебя просто возьмут и разжалуют из Снежикок, да?
-Наверное.
-Ну и хуй с ними. Тебе же и так не особо нравится. Займешься своими делами.
Рудбой вдруг мечтательно улыбается, сползает чуть ниже по дивану, голову на спинку закидывает. И рассказывает, как это круто на самом деле – делать людей счастливыми. Пусть и на какие-то минуты-часы-сутки, только пока жажда новых ништяков не смоет эйфорию от сбывшейся мечты. Он защищает, отстаивает свое дело, о котором никогда и не просил, которое порой бесит до зубного скрежета, которое иногда очень даже мешает жить.
А Ваня любуется. И верит каждому слову. Слушает, не перебивая. Когда Рудбой замолкает, Светло обновляет шампанское в бокалах, а потом мандаринку чистит, одну на двоих.
-У тебя кризис веры. Или кризис среднего возраста. И у меня, наверное, тоже. Поэтому мы друг другу и достались.
-Может быть. – Рудбой пожимает плечами. Он выглядит так, словно жалеет о своей откровенности.
-Еще бы у тебя его не было. – Надо бы сменить тему, но у Вани прямо свербит. – Ты типа живешь в сказке, которая никому не сдалась. Люди зажрались, хотят только бабок и еще бабок. Вашей конторе надо тщательней отбирать тех, кто заслуживает чуда и праздника.
В итоге они договариваются, что встречать Новый год, ненавидя весь мир и залипая в древние мюзиклы, не так уж и плохо. Всегда можно поперемывать косточки престарелым звездам и поорать во все горло “Ой цветет калина” так, чтоб противным соседям на пятом было слышно.

До своей кровати Светло не добирается. Задремывает под тихую болтовню телека и приглушенные взрывы преждевременных фейрверков. Рудбой лежит рядом, почти под боком, и тоже пока не спит. Дивана на его рост категорически не хватает, и Ваня по доброте душевной предлагает ему перебраться на кровать. Он отказывается.
Веки тяжелые, голова тоже. Светло вяло моргает, рассматривая, как по уставшему лицу Рудбоя бегают блики гирлянды с диффенбахии и отсветы телевизора. Красиво. Но было бы красивей, если бы тот улыбался.
- Я придумал. – Язык не слушается, слова выходят невнятными. – Хочу, чтобы ты мог исполнять только хорошие желания и мечты, те, которые тебе нравятся. Чтоб стал самостоятельной Снежинкой.
Вот теперь Рудбой улыбается. И смотрит на Ваню, как на что-то хорошее. Как на близкого человека, а не как на проблемного клиента, срывающего все новогодние планы. И Светло решает, что это идеальное окончание сумасшедшего бесконечного дня.

Его выдергивает из сна резко и как-то безжалостно, но Ваня долго еще не решается открыть глаза. Он перебирает события вчерашнего дня, позавчерашнего. И знает, что Рудбоя в квартире больше нет.
Это так похоже на Светло: получить шанс, один на миллион, и просрать его, потратить на пьяный неловкий подкат к малознакомому человеку. Но Ваня не жалеет. Он все равно не хочет ничего такого, что можно взять и попросить. А Рудбой классный, заслужил. Светло, конечно, не уверен, что его пьяное желание сработало, но любую систему можно наебать, правда же? Даже систему новогодних чудес.
Уже потом, добравшись до кухни и наткнувшись там на тщательно вымытую пепельницу, Ваня зависает. Он пытается разобраться, приснилось ли ему легкое, почти незаметное касание чужих губ. Не поцелуй даже, а так, глупость. Это ничего не изменит, конечно. Но хочется верить, что не приснилось. Что действительно было.
Хлопья он ест просто так, вприкуску, запивая их сладким чаем. Не слишком вкусно, но ничего другого на завтрак все равно нет. Не мандарины же с шампанским жрать. На них Ваня точно еще не скоро захочет смотреть.
В какой-то момент Светло достает большущий пустой пакет и собирается поснимать к хуям гирлянды, закинуть туда же хлопушки и все остальное. Не выкинуть, нет, отдать соседям или оставить на улице у баков, пусть заберут те, кому нужнее. Но он не может. Рука не поднимается. Вдруг Рудбой все-таки чуть-чуть, самую малость, за ним подглядывает. Не хочется его разочаровывать.
Ваня дает обещание, что не позволит себе скатиться в хандру, что встретит праздник, как полагается, благо времени еще прилично до полуночи, и чтобы в магазин сходить, и чтобы компанию найти. И обещание почти выполняет. Но потом находит визитку. Она валяется на полу, под кухонным столом. Такая же белая и холодная, с такими же шершавыми краями и таким же строгим шрифтом. Только надпись чуть другая. “Иван «Рудбой» Евстигнеев, Снежинка, 4 уровня”. Значит, и правда экзамен. Значит, справился.
В животе становится холодно и как-то колюче, как будто туда сыпанули горсть маленьких резных снежинок. Ваня крутит в пальцах визитку, но нет там никаких телефонов и контактов, пусто. Закончилась сказка.

Невнятный шум Светло сначала списывает на петарды или болтовню телевизора. Он зачем-то в третий раз перемывает бокалы из-под шампанского, но все никак не может победить дурацкие разводы. А потом слышит тихий смешок, совсем рядом. Ваня пугается, скользкий от пены бокал выскальзывает из пальцев и с радостным звоном разбивается о раковину.
Сначала он выключает воду, потом руки долго вытирает. Хочет еще осколки собрать, но не выдерживает, оглядывается.
Рудбой стоит с пакетом молока в руках и в новогодней красной шапке с белым помпоном на голове. Он не улыбается, смотрит серьезно и как-то неуверенно. А у Вани сердце подскакивает куда-то к горлу.
-Не сработало, да?
Ему почему-то важно, чтобы Рудбой знал, как искренне и сильно Ване хотелось для него чего-то хорошего. Что это не было простым пьяным трепом. Что…
-Сработало.
-Почему тогда ты все еще здесь?
-Где же мне еще быть? – И Рудбой в два шага оказывается совсем рядом. У него шапка влажная от дождя, и Ваня смахивает с нее капли ладонью, чтобы хоть чем-то себя занять.–Я теперь сам выбираю, чьи мечты исполнять. Прикинь?
-И как, выбрал?
-Выбрал.
Вот сейчас–точно не снится. Сейчас–на губах вкус сигарет и сырого московского воздуха, какого-то осеннего, а не декабрьского. Ваня чувствует себя глупым-глупым, но таким счастливым, каким в детстве только был, пока верил в Деда Мороза и Новый год.
За окном с оглушительным свистом взлетает очередной фейерверк, хотя на улице светло еще, взрывается где-то совсем рядом, так, что пара машин отзывается сигнализацией, а собака у соседей заходится истеричным лаем. Рудбой тихо ругается прямо в Ванины губы.
-Заебали.
-Не то слово.
-Новый год – это пиздец.
-Абсолютный пиздец.

Вместо похода в магазин они заказывают жрачку на дом, хотя и ждут ее часа три. Потом долго пытаются выявить новые рудбоевские умения, но самой удобной и востребованной все равно остается способность охлаждать алкоголь. Еще они долго ползают по ютубу, чтобы выяснить, как сделать корону Снежинки из подручных материалов. Рудбой, конечно, сопротивляется изо всех сил, но – сюрприз – не может Ване отказать. Корона получается кривая, но очень праздничная. А под бой курантов Светло понимает, что мечты иногда сбываются и без всякого волшебства. Просто для некоторых желаний и мечт нужен подходящий человек рядом.
fin

Давать названия - интересно. Сила имени и прочая нумерология сразу нет, разграничим «от сих до сих» со спиральной точностью киллера-двухлетки. Я ведь здесь исключительно о душе. Хотя бы так. Чтоб не нагружать и не препятствовать, не задирать и не гримасничать, как говорится, послушайте сюда: речь пойдёт о вещах важных и стабильных.
Украдкой, неспешно.

Не спешит путник перед долгой дорогой, собран и встревожен, руки в карманы, вдали уже мелькают таинственные тени, упорядочивая и без того загустевший мир. По полочкам карты и компасы, путеводители и наличные, сколько всего, уместить бы. Вгрызться в оловянный фундамент обстоятельного путешествия и быть счастливым, в конце концов, человеком. Без лишнего нытья разворачивать фольгу жизни, вбирать ноздрями кислород честно и открыто: закон гостеприимства. Хорошо.

Вот и название быть обязано изящным, как русский балет и точным, как советская винтовка. Проговариваемым еле-еле вслух или кричащим с одной стороны реки на другую, всё равно и не важно по сути, отвлекает и заставляет разбираться не в том. Предмет разговора - исключительно смерть, сколько уж можно повторять.

Смерть души, тела и Бога позади, осталось только отряхнуться от налипшей за день тоски, избавиться от аромата утренней дремоты и упасть наконец в сытые и подтянутые по-солдатски сумерки, чёрную сетку лабиринта дорог, фонарей и пьяных прохожих. Самые интересные в мире вещи происходят, несомненно, под вечер. В тот самый волшебный по-своему миг, когда между ужином и животным в чем-то остервенением мелькает в замочной скважине луч неподдельного интереса.

«форменное безразличие»? я не могу оторваться от этой работы уже чуть больше года. если меня накрывает меланхолия, возвращаюсь к определенным главам, если депрессняк - перечитываю целиком. фик прочно засел в голове, а обсудить не с кем