написано на лавочке в парке, не судите строго
*лапки*

Ваня едва успевает задавить смешок приложенной к рту ладонью - на него и так уже с подозрением косится консультантка, он минут пятнадцать, наверное, выносил ей мозг по поводу цветов-размеров-форм боксёров, которые сейчас ровной стопочкой лежат в корзинке.
Чёртов Рудбой, который трагедию устроил из-за очередной сношенной до дыр на жопе пары, не к чему, говорит, больше худаки подбирать, а ты, Ванечка, вроде хотел в магазин выбраться, да, котик?
Вообще-то Ваня имел полное право его послать разбираться со своими трусами самому, но вот незадача, Рудбоя он действительно любит. Очень. И ему совсем не жалко запариться, сверяя оттенки и фасоны с тем, что ему означенный Рудбой засрал весь телеграм. Добавил потом, правда, что если нужных не будет - похеру, сам как-нибудь. Потом. Наверное.

Ване совсем не жалко, правда.
Поэтому он сейчас держит в руках корзинку со стопочкой подходящих (не идеально, но сойдёт) под параметры трусов и вертит в руках отдельную упаковку. Как его занесло в женский отдел - вопрос, не задаваемый даже самому себе, но факт остаётся фактом: аккуратно запрятанные в пластиковую обёртку, на картонной подложке, вызывающе-полупрозрачные кружевные трусики размера L с наклейкой “мужские”.
Это очень смешно. Наверняка какой-то бедный заёбанный фасовщик лупанул на это оборочное великолепие стикер по ошибке, но у Вани уже зреет план: да, ему вовсе не жалко проводить долгие драгоценные минуты жизни в магазине белья, хотя он мог в это время есть, курить, чухать Гришу (или Рудбоя), или, в конце концов, поработать, но отомстить он всё же может. Какая к нему претензия? За что написано, за то и продаст. В крайнем случае, будет у них задорная и красивая тряпочка для пыли.
И решительно кидает “мужские” трусы к остальным.



- Вань, - Рудбой звучит как-то растерянно и смущённо откуда-то из недр комнаты, перестав шуршать пакетом.
- Вань, эти, они же…
- Мужские, - Ваня отвечает решительно и почти гордо, вставая из-за стола. - Наклейку видишь? Мужские. Самые брутальные, - он тычет пальцем в надпись на стикере и очень старается не ржать.
Рудбой молчит, и молчит долго, и на лице у него… что-то. Ваня его таким потерянным видел, пожалуй, никогда. А ещё у него почему-то резко алеют уши, и Ване становится… не совестно, нет, но вдруг хочется оправдаться.
- Вань, - он даже рта открыть не успевает; Рудбой вдруг судорожно вдыхает и придвигается ближе, будто хочет его рядом, чтобы поддержал. - Я… хотел такие.
- Бля, - это всё, что Ваня может сказать сейчас, - Клёво.
- Не знал, как сказать, - Рудбой сейчас такой настоящий и такой уязвимый, что последние крохи веселья слетают, как их и не было.
- Ртом и сказать, - Ваня садится с ним рядом, на краешек кровати, притираясь боком, - Вот ты дурной, Ванька.
Рудбой ничего не отвечает, только башку свою глупую кладёт ему на плечо и сопит - благодарно, кажется, сопит, Ваня не разбирается. Пока.
- Постираем их только, - это он говорит, переплетая свои пальцы с Ванькиными; тот сжимает руку крепко, но нежно, ласково. - И го в кровать.
- Угу.
- Или куда хочешь.
- Угу.
- Не за что.

Оба начинают смеяться.