прости, могу только орать и кричать ДА-ДА-ДА ПОЖАЛУЙСТА

ну а шо, анон
как все мы понимаем, эта прекрасная задница и эти сочные ляхи только одни мысли вызывают.... ладно, несколько мыслей: еще это супер-удобные места для аккуратного кусь

мне представляется, что Светло сначала дико угорал с такого предложения, но почти не раздумывая согласился бы, особенно по накурке, чисто из любопытсва и желания поугорать еще больше
ну и из тайного знания, что Ванька знает толк в извращениях и предыдущие его затейливые предложения заканчивались приятным опытом
и тут ключевым был бы момент перехода от приколов и мыслей "это блять какая-то тупая херня" к осознанию "это какая-то тупая херня и она мне нравится"
и это такое немножко стыдное, но приятное осознание, включающее в себя классическое ванечкино смущенное прятание горящего лица в ладошках (или сгибе локтя) и вот это смущенное тихое "бляя"

возможно, это осознание появилось достаточно рано, еще на том моменте, когда ТЕ САМЫЕ татуированные руки начали настойчиво оглаживать и сжимать сильнее бедра

или сам ваня это читает, и спрашивает, типа, ну чё, рудбой, страшный я? и кайфует, когда рудбой доказывает, что нет, вовсе не страшный, самый охуенный
дааааа, анон, прекрасно!

в ваш уютный разгон врывается анон с кинком на интрафеморальный секс и предлагает найти ляхам ванечки более интересное применение
а это уже другая охуенная история! тоже это люблю))
ещё хотелось одно время сцену где один ваня кончает пока трется об другого где-нибудь в условно общественном месте...

мне представляется, что Светло сначала дико угорал с такого предложения, но почти не раздумывая согласился бы
х о р о ш е ч н о
можно ещё в условия записать желание и потрахаться, и ванину жопку сберечь, может быть, он уже был снизу недавно и поэтому временно не в строю, а рудбою хочется побыть именно сверху... и хочется делать всякое помимо куся конкретно с ваниными бёдрами

ещё хотелось одно время сцену где один ваня кончает пока трется об другого где-нибудь в условно общественном месте...
ООООО!
тоже безумно хочу такой сюжет с непотребствами в общественно/условно общественных местах, и чтобы один кончил обязательно, да.
пустой вагон метро, например...

Действующие лица

Ваня Е., репер Охра, Рудбой, бэк-эмси
Ваня С., репер, прекрасный кулинар
Мирон
Коляс, разлучник
Антихайп в неуточнённом составе
Пелевин, Не-Виктор
Гномы-хуекрады, действуют быстро и незаметно
Бармен

Действие первое

Мирон. Последний раз тебя спрашиваю: запишешь свой альбом?!
Ваня Е. Не буду ничего писать и не проси!
Мирон. Хотя бы фит?! (Ваня Е. смотрит с надеждой. ) Не с ним! (Ваня Е. заметно расстраивается.) Я от тебя не отстану, даже не думай! (уходит покурить; у Коляса вдруг появляется идея, и он уходит за Мироном)
Ваня Е. (поёт, на припеве драматично разбивая кружки).



Ваня Е. (не замечает).

(наконец замечает Ваню С.)
Бармен (в сторону). Все кружки извёл!
Ваня С. (поёт, любуясь Ваней Е.).


Ваня Е. Что ещё за пян-се?
Ваня С. Пирожки такие корейские с капусткой и мяском, охуенные просто.
Ваня Е. И где ж ты их возьмёшь, Ваня?
Ваня С. (после некоторых раздумий). Сам приготовлю. На фудстриме!
Мирон (возвращается с Колясом, кричит издалека). Ваня!

Ваня С. уходит, очаровательно улыбаясь.

Ваня Е. (решительно поднимается навстречу Мирону). Я запишу фит только с тем, кто приготовит пян-се! (уходит)
Мирон (Колясу). Приготовишь?
Коляс. Куплю!

Действие второе.

Ваня Е.


Мирон.


Коляс.


Ваня С. (гуляя по ночному Петербургу).

(неожиданно натыкается на Пелевина) Ах!
Не-Виктор. Чего шумишь?
Ваня С. (не узнавая в темноте). Ты кто?
Не-Виктор.

Оба пришли к квартире Вани С.

Ваня С. (задумчиво). А как мне пян-се охота…
Не-Виктор. Ладно! Помогу тебе, Ваня. Я же всё-таки хорошо готовлю. Удержишь в стакане дрожжи, а в руках скалку — тесто замесишь, пян-се приготовишь.


Не-Виктор. Теперь слова нужны заветные, чтоб никто не помешал.
Ваня С. А кто же их знает?
Не-Виктор. Так друзья твои по Антихайпу. Они рэп читают, они и знают.



Антихайп.


Ваня С. Так что за слова?
Слава. Ну чего ж ты, Ваня? I ball was rawt. Антихайп!
Ваня С. (кивая, повторяет). Действительно. I ball was rawt. Антихайп.

Действие третье

БМ-фест. Коляс фотографируется у лавочки с пян-се и присылает фотографию Ване С. в директ.

Ваня С. (в директе). КАКОГО ХУЯ? ТЫ НЕ САМ ПРИГОТОВИЛ
Коляс. Чем докажешь?)
Ваня С. СЛОВА ЗНАЮ ЗАВЕТНЫЕ БЛЯДЬ


Коляс (подойдя к Мирону). Приготовил я пян-се, теперь фит с Ваней мой!
Ваня Е. Ах! (сбегает в гримёрку)


Ваня С. Рэпер Охра!
Ваня Е. (с грустными глазами енота). Опоздал ты, Ванечка. Пян-се Коляс приготовил…
Ваня С. Да не Коляс, а я. Коляс их в лавочке у вас здесь купил. А у меня и стрим был, и даже история в Инстаграме есть!



Коляс. Ваня, открывай, Мирон уже дал добро на наш фит!



Ваня С. I ball was rawt. Антихайп!


Мирон и Ваня Е. (в один голос). Что с ним?
Ваня С. Наверное, хуй украли. Я ведь на него Пелевину пожаловался. (быстро добавляет) Не Виктору.

Мирон и Ваня Е. не вполне понимают, о чём речь, но на всякий случай кивают — Коляс заслужил.

Ваня Е. А свои пян-се ты с собой принёс? Я голодный как собака.
Ваня С. Конечно, принёс!



Вани.

Они едут всю ночь и весь следующий день до позднего вечера. Утром только останавливаются на пару часов возле придорожной кафешки, и Рудбой дрыхнет, откинув назад водительское кресло и натянув капюшон толстовки на глаза. Часа в четыре они въезжают в небольшой городок возле озера – Медвежьегорск, и Рудбой отказывается ехать дальше, не поспав нормальное количество времени на нормальной кровати, так что они решают остаться здесь на ночь.

С гостишками в Медвежьегорске точно такая же лажа как и в большинстве провинциальных российских городов – их вроде бы и много, но мест в них нет. Они объезжают все по очереди. Центральная «Онежская», где точно нашелся бы номер, закрыта на ремонт. Что–то с канализацией. Все остальные – маленькие гостевые домики и турбазы, максимум рассчитанные человек на пятнадцать. И тоже все забиты питерскими туристами. Середина августа, хуле. Ягоды, грибы, рыбалка…

Единственный свободный номер отыскивается лишь в небольшом псевдопафосном деревянном коттедже, с трех сторон окруженном сосновым лесом. И по классике жанра он оказывается с одной двуспальной и одной полуторной кроватью – для семейной пары с ребенком. Да, еще и называется гостишка «Чародеи». Будто Ване и без этого мало было подъебок от Вселенной.

Если б Ваня не лишился вчера магических сил, он бы уже через десять минут вышвырнул отсюда нахуй всех постояльцев разом и пожилую медлительную администраторшу заодно. Или если б Охра не бросил их, свалив неизвестно куда, то, наверное, съел бы сейчас кого–нибудь, и тоже освободился бы номер.

Но, увы. Им остается лишь согласиться и взять ключ.

Карина сразу поднимается наверх, а Ваня с Рудбоем возвращаются на парковку, чтоб забрать из тачки вещи.

Захлопнув багажник, Евстигнеев накидывает свой рюкзак на плечо и буквально швыряет в Ваню его сумку. С таким выражением ебала, будто вместо этого мечтал запустить в него домкратом.

– Ты мог бы переночевать и снаружи, между прочим, – ухмыляется он и показывает пальцем в сторону опушки. – Ты ж у нас сказочная тварь, Фаллен. Неужели волшебный лес не зовет тебя?

Ваня невольно оглядывается.

До заката еще очень далеко, но на улице зябко, а из–под деревьев сочится едва заметный полупрозрачный туман. Ваню отчего–то передергивает. По загривку бегут мурашки.

– Иди на хуй. Может, это ты поспишь в машине?

Евстигнеев лыбится довольно и зло, как будто только и ждал повода и шагает ближе, притирая его к задней двери. Сгребает Ваню за толстовку и со всей дури шваркает спиной о машину.

Надо же как его взъебало. Вряд ли он в курсе, что прямо сейчас Ваня расплачивается за очередной добрый поступок полной потерей волшебных способностей и сдачи не даст. Или он такой смелый из-за того, что Охра вчера якобы говорил?

– И чо, блядь, дальше? – у Вани вырывается идиотский, почти истерический смешок. – Отпинаешь меня, как гопник, на парковке? Так нечестно, мне–то нечем ответить. Охра ж запретил мне тебя трогать.

Нет, Ваня не боится отхватить пизды. Пусть сейчас у него ни сил, ни регенерации, но потом–то они вернутся. Сломанный нос заживет. Синяки рассосутся. А вот что делать с невидимой глазу дырой в груди Ваня не знал. С дырой, которая болит и ноет, и с каждым днем становится все шире и глубже, будто у него вырвали душу, и теперь уносят ее все дальше и дальше…

– А ты и послушался, что ли? – шипит Евстигнеев с перекошенным от злости еблом. – Боишься все–таки Охру?

– А ты как думал. Коты – трусливые животные. И потом, это тебе хорошо, Охра все время впрягается за вашу общую шкуру, а мне приходится справляться самому. Обо мне–то никто не позаботится и не защитит! И сколько бы у меня ни было жизней в запасе, смертей–то ровно столько же. И все, к твоему сведению, настоящие!

Ваня с трудом заставляет себя захлопнуть рот, холодея от ужаса. Что он блядь несет? Какого хуя вздумал жаловаться вообще, и, главное, кому? Евстигнееву?!

Но тот вдруг кивает чему–то, кривя губы, и отступает назад, выпуская из рук Ванину толстовку.

Ваня тут же отпихивает его от себя, отходит от машины и, продемонстрировав ему фак свободной от сумки рукой, не оглядываясь, идет в гостиницу.

Что это было сейчас вообще?

Ваня так психует, что, зайдя в номер, только швыряет сумку под стол, игнорируя вопросительный взгляд Карины, и сразу же сваливает.

Он почти час слоняется по ближайшим улицам, потом забредает в кафешку и съедает не очень вкусный вчерашний борщ и совершенно невкусные блинчики с мясом. Когда он возвращается, Карина с Евстигнеевым валяются рядом на большой кровати, залипая вместе в один планшет.

– А еще он цитирует Сьюзен Зонтаг, «фотографирование – это отказ от вмешательства в происходящее событие». Это американский фотограф, я читал когда–то ее книгу… – Евстигнеев еще продолжает увлеченно ей что–то втирать и только потом осекается и смотрит на Ваню с удивлением, будто и не сразу заметил его возвращение.

И морщится как от боли. Видимо, эта неловкость между ними двумя – чувство не менее взаимное, чем неприязнь.

Ваня растерянно оглядывает номер, пытаясь сообразить, нет ли еще какого–нибудь повода свалить отсюда хотя бы в холл к ресепшену. Но поводов нет. И шарахаться одному по городу ему больше не хочется.

– Ладно, – говорит Евстигнеев, выпутываясь из Каришиных объятий и поднимаясь с кровати, – я пойду пройдусь пока по окраинам. Пофоткаю. С той стороны, откуда мы въезжали, были охуеннейшие виды.

Он берет чехол с фотиком, распихивает по карманам деньги и телефон, и, наконец, уходит. Ваня выжидает для надежности еще несколько минут и только тогда с независимым видом сдергивает со спинки кровати видавшее виды гостиничное полотенце и вытаскивает из сумки гель для душа.

– Кариш, ты… ты мне поможешь помыться? Если нет, то ничего страшного. Я и сам справлюсь, – он старается говорить максимально беспалевно, как будто вовсе и не расстроится, если она откажется.

Как будто она имеет полное право послать его на хер и отказать.

Хотя она имеет право. Ваня же сам и предложил ей разойтись и остаться друзьями почти сразу после того, как познакомился и переспал с Охрой. Он просто не знал, что теряет и от чего отказывается.

Начать хоть с того, что за время, проведенное с Кариной, он банально привык к тому, что ему не надо больше мучиться от холода ночами или испытывать мерзкие ощущения от мытья. Ваня ненавидел воду, а один спать мог только в июльскую жару или если отопление шпарило на полную. В сырых и холодных питерских квартирах о таком, разумеется, можно было только мечтать.

С Каришей ему никогда не было холодно. Но Ваня, как последний мудак, додумался до этого только сейчас.

– Так что? – переспрашивает Ваня, не выдержав. – Я не намекаю ни на что такое. Просто там жутко холодно.

Карина смотрит на него, чуть наклонив голову. Красивая, аж перехватывает дыхание.

– Ладно. Пойдем.

Когда она вот так вот смотрит на него – серьезно, без капли страха или сомнений во взгляде, зато как будто обещая, гарантируя, что все будет хорошо и все обязательно наладится, Ваня никак не может до конца поверить, что Кариша обычный человек. Что в ней нет скрытой силы, нет ничего волшебного…

Но, конечно, она была смертной. Просто смертной девушкой.

В просторной, с претензией на псевдоевроремонт ванной – холодная червивая сырость и знакомо воняет плесенью, хоть и нет черных пятен ни на стенах, ни на потолке. Сейчас бы в баньку... чтоб все тело пропитал, пролечил сухой жар каменки и вкусный запах сосновой смолы от поленьев. Ваня даже закрывает глаза, отчетливо представляя себе загадочно улыбающуюся Карину с ковшом в одной руке и березовым веником в другой. И почему–то в длинной светлой рубахе с вышитыми рукавами и воротом…

– Ты чего? Раздевайся, давай, – Карина трясет его за плечо, поторапливая.

Приходится открыть глаза и стащить с себя толстовку и футболку.

– Ну ты чего такой мрачный? – она пробегается пальцами по его лбу, изображая, что разглаживает хмурые морщинки, проводит по шее вниз, очерчивая по кругу кадык, и дальше, ниже, уже не подушечками пальцев, а раскрытой ладонью.

Ваня машинально ловит ее руку и на секунду прижимается губами к обратной стороне запястья. Даже обычным, человеческим обонянием он чувствует невозможно вкусный запах песка, дерева и горячего молока. Хочется обхватить Каришу обеими руками, вжать в стену и тереться об нее всем телом, не как оборотень даже, а как самое обыкновенное бессознательное животное.

Вместо этого Ваня тяжело вздыхает и как можно жалобней складывает брови домиком:

– Почему они не включают какое–нибудь автономное отопление на лето? Сдохнуть же можно, такой тут в ванной дубак! Прямо ветер дует по ногам.

Он снимает с себя сначала штаны и носки, не прекращая ныть и жаловаться, а потом белье. И старательно делает вид, что это вовсе не у него сейчас член упирается залупой в пупок, и сбоит дыхание.

– Вот уйдешь ты к своему Евстигнееву, – грустно тянет Ваня, – а я лягу без тебя спать один – и замерзну насмерть.

– Ну, хватит прикидываться, что за суицидальный настрой?

Вопреки собственным же словам, она обхватывает Ваню за пояс одной рукой и притягивает к себе, позволяя обнять и практически притиснуться, влипнуть в себя от головы до пяток.

– Хватит ныть, мы не в твиттере, – со смешком добавляет она.

– Но тебе меня жалко? Жалко?

Ваня утыкается носом в мягкие волосы у нее за ухом и, походу, в шаге уже от того, чтобы перестать соображать, что он вообще несет.

– Ты ведь не оставишь меня одного? Ну, Каришенька…

Ее руки скользят по его плечам, ерошат волосы.

– Пожалуйста, – умоляет ее Ваня, – пожалуйста, не бросайте меня. Я не смогу жить один, ну Каришенька…

– Не бросай–те?

– А?.. В смысле, не бросай, – поправляется Ваня. – Я оговорился.

Карина кивает и хитро улыбается.

– Обещаю, что один ты не останешься, – говорит она. – Не расстраивайся, пожалуйста. Я не хочу, чтоб тебе было грустно.

Ее руки ложатся ему на шею сзади и неожиданно жестко давят, заставляя наклониться. Неловко проехавшись губами по Каришиной скуле, Ваня наощупь находит ее губы и тут же тонет в ощущениях нежности, тепла, родного запаха.

Когда Карина разрывает поцелуй и отворачивает голову вбок, Ваня жадно хватает ртом воздух и обнаруживает вдруг, что успел развязать пояс ее короткого халатика. И развязать, и влезть под него руками, привычно скользя вдоль впадинки ее позвоночника костяшками, подогнув кончики пальцев внутрь ладоней. На всякий случай.

Ваня садится на корточки, вжимается лицом в ее живот, и чувство холода и сырости выкипает в нем подчистую, наконец, от этих волшебных ощущений. Кожа у Кариши такая горячая, такая мягкая и тонкая, что тысячи искр возбуждения вспыхивают у него в крови, волнами расходятся по телу и электрическим током бьют прямо в член, заставляя его дергаться от прилива крови.

Его так штырит, что в глазах мутнеет и, кажется, на долю секунды ему опять мерещится запах горячих камней и хвои, шипение пара, темные, бревенчатые стены вокруг них и низкий потолок.

Ваня легко прикусывает кожу у нее на боку, оставляя цепочку красных пятен от подвздошной косточки до верхних ребер, обводит этот пунктир языком и снова прикусывает. А затем также зубами тащит вниз ее трусики. Банальный штамп из киношных эротических сцен – но как же давно хотелось сделать что–то подобное, не боясь причинить боль или вообще искалечить.

– А ты… – Карина хочет спросить что–то, давится недоговоренной фразой. – Ну, да, точно… ты же не можешь обратиться, – вспоминает она сама.

Ваня мычит что–то утвердительное, согласно мотнув головой вверх вниз, и не прекращая вылизывать внутреннюю сторону ее дрожащих бедер. И Карина сама поднимает одну ногу ему на плечо, придвигаясь ближе.

Запах, кисловатый и пряный делается ярче, она течет и даже не пытается сдержать стоны, и Ваня собирает губами влагу с покрасневших от прилива крови, горячих и распухших складочек, выводя круги и спирали языком. Через какое–то время Карина буквально давит ему на затылок, вжимая голову между своих ног, и пытается просто тереться об его губы и нос, сбивая с движений.

Она стонет громче, стонет открытым ртом и наконец зажмуривает глаза. Одна за другой ее тело выгибают долгие сладкие судороги, Ваня ловит пальцами пульсацию влагалища, просунув самые кончики внутрь, и задыхается от желания засунуть вместо них свой член.

Ваня поднимается на ноги и хочет притянуть ее к себе, но Карина уворачивается. Она быстро скидывает халат и расстегивает бюстгальтер.

– Давай в ванну, – подталкивает она Ваню, – кто–то же собирался мыться.

Она поправляет душ, прикрепленный к стене, и поворачивает краны. А затем забирается в ванну к нему и тянется за новым поцелуем. Вода льется им на головы, чуть менее горячая и куда более мокрая, чем хотелось бы, но Ване похуй уже совершенно.

Он подхватывает Карину руками под ягодицы, прислоняя спиной к мокрой кафельной стене, и насаживает ее на член, сразу же начиная двигаться. На дне ванны под ногами резиновый коврик, так что он не боится упасть. Ощущения такие, что тяжело вынести, оставаясь в здравом уме и сознании. Он так привык к постоянной необходимости сохранять спокойствие, когда они трахались, и отвлекаться от собственного возбуждения, чтоб не сорваться в обращение. Теперь же, наконец можно расслабиться и упасть в этот кайф с головой, бездумно и счастливо.

Ваня все равно пытается не гнать, двигаться помедленней, растянуть подольше удовольствие – но это просто невозможно… Каришины пальцы гладят ему плечи, зарываются в волосы, дергают их и тянут, и щиплют за чувствительные кошачьи уши…

Уши?

Блядь.

Он все–таки успевает среагировать в последнюю секунду.

– Держись!

Он подставляет колено одной ноги Карине под задницу и быстро убирает руки, упираясь ладонями в стену. Когти проезжаются по обшарпанной плитке, выбивая в ней глубокие борозды. На дно ванны сыплются осколки кафеля. Ваня поскальзывается, но каким–то чудом удерживается стоя. Вода брызжет во все стороны.

Кариша висит на нем, цепляясь мокрыми руками за плечи, и руки у нее, конечно же, скользят. Ванин член в ней по самый корень.

А еще она ржет.

– Тихо, тихо, не двигайся, пожалуйста, – бормочет он. – Ничего смешного. Сам не понимаю, что за хуйня. Не должно же было так рано…

Говорить тяжело из–за пробивших губу клыков.

Больше всего на свете хочется продолжить двигаться, но делать этого нельзя. Потому что шипы, ебучие твердые шипы раскроются у Карины внутри, стоит только попытаться дернуться назад. Сильно, конечно, не раздерут, но ощущения Каришеньке достанутся адские и заживать будет долго. Она не оценит, Ваня это хорошо помнит.

Это не с Охрой ебаться, которому чем больше кровищи и боли, тем лучше.

– Не двигаюсь, – Карина безуспешно пытается отдышаться сквозь смех. – Просто это было совсем неожиданно сейчас.

– Я знаю, прости… Сейчас, подожди секунду… – шепчет Ваня, пытаясь сообразить что–нибудь не возбуждающее.

Бесполезно.

Сердце колотится от жгуче–приятного, давно не испытанного чувства, будто он украл Каришу у Евстигнеева. Хотя бы ненадолго. Должно быть, все дело в том, что Ваня создан, чтобы шкодить и делать пакости, чтоб охотиться и играть, а вовсе не для добрых дел или подчинения прихотям смертных. И только так он чувствует себя по–настоящему счастливым.

– Что с тобой сегодня такое? Откуда силы взялись?

Ваня наклоняет голову и быстро проводит носом по ее виску, пьет запах, даже губами не решаясь прикоснуться к коже.

Он и сам не знает, откуда. Просто уши ему были очень уж нужны – убедиться, что Евстигнеев все еще далеко и не поднимается сейчас по лестнице, чтоб вломиться сюда, обломав им весь кайф.

– Не знаю. Писатель, наверное, сытный был.

– Жирный тролль! – смеется Карина. – Может, тебе надо было Коня сожрать? Тот еще жирнее.

Теперь и Ваню разбирает смех.

И потихоньку его начинает отпускать. Когти на пальцах почти втянулись. Ваня упирается одной рукой в разломанную кафельную стену, а второй придерживает Карину под задницу.

Он специально сбивает себе настрой, думая о том, что из–за такого вот дерьма они собственно и расстаются. И что это было вполне здравое и справедливое решение отпустить Карину и дать ей завести нормальные отношения с обычным смертным. И…

И Ваня чувствует, что с тоскливыми мыслями перестарался. Вместе с шипами, клыками и когтями пропадает и стояк. И как показывает опыт подобных вот случаев – пропадает надолго.

Он разочарованно стонет и опускает Карину на ноги.

– Все, – сквозь зубы говорит он. – Продолжения не будет. Прости.

– Ничего страшного, и так было круто. Правда круто, Вань. Блядь… все дно теперь в осколках!

Карина, ругаясь, выбирается из ванны и, кинув одно из полотенец на пол, в натекшую лужу, пытается выгрести из воды осколки плитки.

– Мойся давай быстрей, пока Вано не вернулся, – просит она. – А то очень неудобно будет.

Ваня кивает и берет с бортика шампунь. К текущей на макушку воде он на удивление почти привык. По крайней мере, не чувствует от нее никакого обычного дискомфорта.

Он вообще ничего не чувствует сейчас кроме желания въебаться башкой в стенку.

***

Ваня ложится спать первым, конечно же, на ебучую односпальную кровать в углу.

По–хорошему, ему вообще надо бы спать не меньше чем полдня, чтоб не зевать потом каждую минуту и не тереть слипающиеся глаза. Но заснуть не получается. Он так и лежит в итоге, дожидаясь пока они закончат шептаться и светить экранами телефонов.

Скрипит, прогибаясь, двуспальная кровать. Ваня не знает, сколько еще времени они вот так переговариваются вполголоса. Потом разговор стихает.

Ваня даже не пытается обманывать себя. Уснули? Да хуй там.

И действительно, через несколько секунд сознание улавливает бесконечно пошлые, влажные звуки поцелуев. Когти лезут мгновенно. Приходится осторожно развернуть ладони так, чтоб не продрать матрас.

Карина возится на кровати и тяжело дышит, Ваня зажмуривает глаза и представляет, что она так пытается отпихнуть Евстигнеева и надавать ему лещей, но глупый самообман развеивается с первым же ее стоном, одновременно счастливым и умоляющим.

- Тише, разбудишь, - шепчет этот уебок. – Пойдем в ванную.

– Там неудобно. На кровати лучше.

Интересно, видел ли уже Евстигнеев выбитую плитку на стене в ванной и сообразил ли, что к чему? Понял, что Карине там было очень даже удобно, но не с ним?

– А мне кажется, ты специально хочешь его разбудить. Чтоб он опять в меня вцепился?

– Нет, конечно. Ваня еще сутки не выпустит когти, он все магические силы израсходовал, пока тебя лечил. Так что не парься по этому поводу.

– Ты серьезно? Но это же охуенно, что он без сил. Может, это его тогда стоит запереть в ванной? – Евстигнеев придушенно смеется, будто уткнувшись рожей в подушку. – Как вредного, мешающего хозяевам кота.

Ваня открывает рот, чтоб опять не изрезать губу заострившимися клыками и тихо, тихо, максимально тихо и спокойно дышит, слушая, как тупой смех Евстигнеева переходит в судорожный выдох, а затем сменяется стонами.

Комната заполняется смесью острого запаха мускуса и горчащего свежего пота и тонкого женской смазки.

Ваня старается вдыхать через раз и неглубоко, почти задыхаясь от недостатка кислорода. Пытаясь отвлечься, гоняет в голове мысли, проговаривая их про себя фактически по слогам, как можно громче. Чтоб не слушать и не слышать. Но и мысли все об одном и том же. Другие просто не лезут в голову:

Зачем Карина рассказала этому мудаку про потерю сил?

И солгала… Почему?

И она же точно знает, что Ваня не спит. Что даже если б спал – проснулся бы.

И Карина обещала, что не бросит. Она никогда еще его не обманывала. Ваня должен верить ей. Тем более что больше ему все равно верить некому.

И лишь последняя мысль хоть немного, но позволяет отвлечься:

Куда все–таки подевался Охра?

***

Евстигнеев вырубается почти сразу, как они заканчивают.

– Вань, спишь? – зовет Карина через несколько минут. Но Ваня не реагирует, притворяясь крепко спящим.

Когда он наконец решается пошевелиться, чтоб плотнее закутаться в тонкое гостиничное одеяло, Карина тоже уже спит.

Ваня приподнимается и с мучительной завистью смотрит на то, как они прижались друг к другу посредине кровати, переплетясь ногами. Вот Евстигнееву совершенно точно не холодно – одеяло скинуто до пояса, и Каришина голова лежит у него на плече, как будто так и надо.

Ваня разворачивается на живот и со злостью падает лицом в подушку. Наволочка воняет слежавшимся бельем и химическими лавандовыми саше для отпугивания моли. Ваня подворачивает по бокам под себя края одеяла, пальцами ног натягивая нижний край, заматываясь как в кокон, но все бесполезно. Прохладный воздух просачивается прямо сквозь пододеяльник и жидкий комковатый наполнитель, а из–под матраса веет настоящим холодом, как будто Ваня улегся на глыбе льда вместо кровати.

Как же, блядь, в этой ебучей гостинице холодно.

Он очень старается расслабиться, чтоб не начать трястись, и через некоторое время все–таки умудряется заснуть.

– Ваня! Помоги!

Ваня бежит через лес, не разбирая дороги. Перепрыгивая через валуны и упавшие деревья, врезаясь плечами в замшелые стволы. Еловые ветки хлещут по лицу, сучки раздирают бока. Темно, скоро зайдет солнце.

– Помоги же мне! Я больше не могу ее держать!

Отчаянный и срывающийся голос Карины тащит его через чащу, наугад, вслепую… быстрее, быстрее, только бы не опоздать…

Все сильнее пахнет гарью.

– Ваня!!!

Лес внезапно заканчивается оврагом и маленькой поляной на его дне. Ваня спрыгивает с обрыва на траву, из–под его ног сыплются куски белого известняка. За спиной в чаще кричат испуганные птицы.

Посреди поляны огромным факелом пылает огороженный частоколом дом. Дым черным столбом уходит в небо, и трещат горящие бревна.

Нечем дышать, горло перехватывает удушье. Ваня бежит вдоль частокола – и находит, наконец, Карину. Она стоит на противоположном краю поляны перед гладким известковым обрывом и на вытянутых руках держит перед собой метлу, прижимая ее древком к скале.

Не задумываясь, что он делает, Ваня перехватывает древко поверх ее рук и, упираясь в землю ногами, помогает, вдавливает его в известняк. Поверхность скалы вздувается пузырями, идет рябью. С той стороны что–то давит со страшной силой, пытаясь вырваться наружу. Прорваться сюда. Пальцы обжигает так, что Ваня давится стоном боли.

– Держи, держи их! – умоляет Карина.

И Ваня крепче перехватывает скользящую в руках рукоять помела и напрягает все свои силы. Понятия не имея, кого это «их» они пытаются тут удержать.

Карина поворачивает голову к нему – глаза у нее горят желтым огнем, а нос вдруг удлиняется, заостряется, превращаясь в птичий клюв. Она что–то быстро шепчет, какое–то незнакомое Ване заклинание. И Ваня пытается вслушиваться, но слова текут мимо, ускользают от понимания…

На подбородке что–то мокрое. Ваня запрокидывает морду и облизывается – от напряжения у него из носа течет кровь.

– Твоя очередь, – говорит Карина, закончив шептать. – Читай дальше.

– Что читать? – Ваня все еще не понимает, что происходит.

По скале паутиной бегут черные трещины. Рукоять метлы скрипит и гнется, руки у них обоих уже сплошь покрыты кровавыми язвами. И от боли сводит зубы.

– Твою половину заклинания! – Карина срывается на крик. – Скорей заканчивай, ворота вот–вот рухнут!

Рывки с той стороны становятся настолько мощными, Ване кажется, что у него руки отрываются от плеч и трещит позвоночник. И он в душе не ебет, что он должен читать. Он не знает этого заклинания…

– Что, кот, забыл? – внезапно за спиной раздается голос Евстигнеева.

Ваня озирается по сторонам и задыхается от стянувшего грудь смертельного ужаса. В ярком свете пламени видно, что и трава на поляне, и стволы деревьев вокруг, и камни – все вокруг покрыто шевелящейся черной массой.

Карина мучительно стонет, закрывая погасшие глаза. У нее подкашиваются колени, и она больше не держит метлу, бессильно приваливаясь спиной к Ване.

По скале цепочками бегут крупные черные муравьи с мизинец размером.

Ваня поворачивает голову – Евстигнеев стоит рядом.

– Я забыл его, – скулит Ваня. – Забыл!

Евстигнеев ухмыляется, белки его глаз заволакивает черный туман.

– Охра, да помоги же нам!

Но Евстигнеев открывает рот, и оттуда лезут те же черные муравьи.

– А ты постарайся. и вспомни, – издевательски тянет он.

Деревья вокруг поляны вспыхивают, огонь обступает со всех сторон, сменяясь вихрями непроглядной тьмы. И Ваня ничего не видит больше, лишь чувствует, как у него в руках переламывается пополам бесполезная теперь метла.

От отчаяния он кричит.

И наконец просыпается.

Спасибо, дорогой, присоединяюсь к анонам выше - и мой вечер определенно стал теплее))))))))

Ваня Е. (решительно поднимается навстречу Мирону). Я запишу фит только с тем, кто приготовит пян-се! (уходит)
Ааа, это очень круто)))

Я без альбома как-нибудь сам бы,
Да, Мирон, все уже поняли, что ты как-нибудь без альбома, заразец((

Удержишь в стакане дрожжи, а в руках скалку — тесто замесишь, пян-се приготовишь.

Бля, я прямо вспомнил, как от смеха не мог разогнуться, пока Ванечка готовил на стриме. Это было феерично, иначе и не скажешь ведь))))

Антихайп в роли бабок-ежек)))

Мирон и Ваня Е. (в один голос). Что с ним?
Ваня С. Наверное, хуй украли.

Ваню жалко что-то так, хочется, как котика, обнять и за ушами чесать, чтобы не грустил( Не обижайте кысоньку!
Очень-очень жду, что там дальше, сон этот ванин... Интриииига

КООООООООООООООООТИК!! Не бросайте котика!!
Пожалуйста!((((

Автор как-то очень отдалился от изначальной концепции "дружная семья нечисти", угу. В свое оправдание могу сказать, что любовная драма при развитии сюжета оказалась мистическим триллером. Так что, надеюсь, выжать побольше волшебства из этой истории))))
А котика я не брошу, обещаю! Котики не должны жить одни.

Ваню жалко что-то так, хочется, как котика, обнять и за ушами чесать, чтобы не грустил(
Осторожно, анончик, котик слегка травмоопасен)))

Автор коробочки, блин, ты так круто пишешь! Такая история замечательная. Продолжай, пожалуйста. Вдохновения тебе.
Спасибо огромное! Продолжение обязательно следует)))

можно ещё в условия записать желание и потрахаться, и ванину жопку сберечь, может быть, он уже был снизу недавно и поэтому временно не в строю, а рудбою хочется побыть именно сверху... и хочется делать всякое помимо куся конкретно с ваниными бёдрами
анон, как мне нравится!
можно еще сделать так: рудбою жизненно важны именно ванины бедра, он на них тоже насмотрелся в штанах и без (мое отдельное желание это сцена где ваня сидит на столе/подоконнике, и рудбой подходит к нему гладить и сжимать задницу и ноги, раздвинув их и встав между, прижимаясь О ЧЕМ ЭТО Я...)
так вот
рудбой целенаправленно начинает, сначала между ягодиц членом проводит, потом между бедрами, ему так кайфово. а ване хочется нормального секса, потому что дразнилка эта раздражает, так что он хнычет и пытается сопротивляться. и рудбой который сзади шепчет на ухо сбивчиво "ваня, пожалуйста, дай мне кончить так, я все-все сделаю, вань". и эти обещания такие горячие, что ваню все же уносит))