Палаточный городок «Нашествия» сильно смахивает на муравейник, утыканный со всех сторон разнообразными флагами: хаотичное, на первый взгляд, почти броуновское движение множества людей при ближайшем рассмотрении оказывается вполне организованным, хоть местами и ебанутым – за неимением других занятий оставшийся ждать Рудбоя у палатки Ваня изучает обстановку. Вот двое по пояс голых парней с выкрашенными в невозможный ярко-оранжевый цвет ирокезами строят башню из пивных банок – приглядевшись, Ваня замечает надписи «Хочу секса» на груди у обоих и тихо надеется, что это не татуировки; вот несколько человек гуськом, след в след упорно идут по грязи к палатке с пивом, причем трое из компании – почему-то с лопатами (не иначе, чтобы откапывать завязших в болоте товарищей); до точки раздачи кипятка люди добираются похожим способом – эту очередь легко определить по кружкам и бичпакетам в руках; а вот сразу несколько пар, найдя более-менее чистое место, танцуют что-то вроде вальса под звучащую с главной сцены песню. Ваня ее узнает и невольно улыбается: вальс под песню «Венгерка», которая совсем не похожа на венгерку, – сочетание несочетаемого, но смотрится почему-то романтично.

Я думал, больше никогда,
Я думал, больше никогда
Не постучишь в мое окно,
Не залетишь нечаянно.

Я думал, больше никогда,
Я думал, к черту, в холода,
Скорей забыться и забыть,
Что, видит бог, хотел любить...*

Незаметно для себя он и сам начинает покачиваться в такт. Отрезвляет неожиданно мощный поток дождя, и Ваня снова чувствует себя маленьким мальчиком, которого обливает холодной водой воспитательница во дворе детского сада, – принудительное закаливание в пору его детства было в моде, и для теплолюбивого Вани это обернулось настоящим кошмаром, уровня боязни стоматологов, никак не меньше.
Спасаясь от снова разгулявшейся стихии, Ваня влетел в рудбоевскую палатку, на полном ходу врезавшись в ее хозяина.
– Да что за… – выбитую из рук пачку сигарет Рудбой успел поймать в воздухе, в процессе окончательно потерял равновесие и приземлился на левый локоть. – Блять! Что случилось?
– Извини. – Ваня выдернул у него из правого уха наушник. – Снаружи потоп начался – по-моему, уже пора ковчег строить и к Арарату плыть. Сильно ударился?
– Да нет… Давай тогда здесь переждем. Можно… – тут Рудбой осекся, поднес к уху выдернутый Ваней наушник и внимательно прислушался к исходящим оттуда звукам. – Вань, зачем тебе стихи в плеере?
– Какие стихи? – наушник, как эстафетная палочка, перешел к Ване, и странная реакция стала понятна.

Полные песен коты водят у ног хороводы.
Кошки – пушистые совы, чинно расселись в ветвях.
Сова – оперенная кошка,
Кошка – сова шерстяная.

– Да это не стихи. То есть стихи, но вообще-то – вступление к песне. Ты дальше послушай.

Как бы нам так извратиться, что бы придумать такое,
Чтобы мохнатые птицы нам не давали покоя?
Мы бы сидели в каноэ, ели бы плюшки с корицей,
А на верхушке секвойи пели б мохнатые птицы. *

– А почему они такие… странные?
– Чем они тебе странные? Как вообще могут не нравиться стихи про котиков? Они же охуенные! Котики, в смысле, охуенные. Стихи-то не всегда.
– Ладно, не так выразился. Они звучат так, будто их писал кто-то из тех поэтов… Ну, о которых ты мне рассказывал. Авангардных. А коты – да, коты охуенные.
– Ну, ты не так далек от истины. Вообще-то этот поэт почти современный, но сюрреализма всякого у него хватает. А еще он афоризмы клевые сочинял.
– Например?
– Я наизусть только один помню: «Какая-то музыка есть всегда, просто ее не всегда слышно».
– Глубокомысленно.
– Вполне. Плеер отдашь?
– Нет.
– Не понял сейчас.
– Хочу еще послушать. Мне интересно, какой сюрреализм у тебя там есть.
– Так ты с ним до завтра ходить будешь: у меня там дофига всего, я люблю всякое неформатное – специально ищу частенько. Классика классикой, но когда ты в куче музыкального навоза находишь алмаз – это охуенное чувство. И похуй, что не все с тобой согласны. Ну, с тем, что это алмаз. Короче, давай лучше я сам тебе пару треков найду. Сюрреализма не обещаю, но музыка будет интересная. Всё равно снаружи пока делать нечего.
– Согласен. А… А хочешь, я тебе тоже что-нибудь нормальное включу? Плеер у меня с собой.
В Рудбое Ваню удивляет многое, но сильнее всего в эту минуту – симбиоз непоколебимой уверенности в собственном музыкальном вкусе и смущения, с которым он предлагал с ним ознакомиться. Да и в принципе сочетание внешней дерзости и внутренней то ли застенчивости, то ли еще чего-то в том же роде, то и дело прорывающегося наружу. Человек-парадокс, версия лайт – всё как он любит.
– Наверное, я пожалею об этом, но все-таки хочу.
– Или не пожалеешь, – улыбка Рудбоя выглядит лукавой и даже немного хищной, словно он жертву почуял. Так себе сравнение, конечно, но Ваня чувствует: просто так из своего музыкального капкана этот чувак его не выпустит. Придется действовать на опережение.
– Или не пожалею. Но не факт. А вообще-то вот тебе песенка для разрядки обстановки.

Я открываю глаза, я героиня мультфильма.
Беспокоит солнце и чей-то мобильный.
Я только проснулась, только проснулась,
Вздрагиваю, вздрагиваю.
Я смешаю в стакане акварельные краски,
Надеваю кроссовки, улыбки и маски.
Я смешной персонаж пластилиновой сказки.
Я делаю шопинг, совершаю обряды,
Я глотаю таблетки, книги и яды,
Я хочу любви и не хочу суицида.
Перерыв на рекламу – и снова шопинг,
Апельсиновый сок, кофеиновый допинг.
Имена и цифры я запоминаю,
Вызывайте врачей – я опять улетаю. *

– Разрядил, – улыбка больше не хищная, Рудбой снова похож на солнечного зайца или еще что-то такое, к чему руки сами против воли тянутся. Самое то для замкнутого пространства, конечно. – Прикольная песня. Мультяшная.
– Это как?
– Я бы на нее мультяшный клип снял. Или комикс по ней нарисовал.
– Идея хорошая вообще-то… А ты рисуешь?
– Ну… Так, немного, – Рудбой неопределенно махнул рукой. – Точно не для мультиков или комиксов.
– Зря. Мультипликация – пиздатое занятие, как по мне. И мы как раз живем в эпоху, когда можно рисовать вообще любую поебень, которая в голову придет.
– Кстати, да. Типа как… Ну, видел у «Korn» клип «Right Now»?
– Это мерзкий такой, с умственно отсталым в главной роли?
– Да. И есть целый мультсериал с этим умственно отсталым тоже в главной роли. Как раз в духе эпохи, по твоей логике.
– Бля, да я клип-то только с третьей попытки до конца досмотрел. Надо ж было такую блевотную историю сделать.
– Плакал, кололся, но продолжал жрать кактус? Зато история круто в песню вписалась. А ты замечал, что в мире хватает и блевотных вещей, и странных, и неприятных – и они вообще-то привлекают внимание не меньше, чем что-то красивое. Бывает, и больше. Не обязательно нравятся, но взгляды однозначно притягивают. Особенности человеческой психики, типа.
– Великий психолог нашелся. Нет, я не спорю – эстетика отвратительного, вся хуйня, и любопытство вызывает, и интерес нездоровый. Просто… Ну, блять, эта мерзость ради мерзости – вообще не мое. Эпатаж без фантазии – это фигня. И вот если отдельный мульт с этим персом есть – это ж пиздец, чувак этот отсталее Бивиса и Батхеда вместе взятых.
– Батхед не отсталый, ты чо? Только Бивис. И не был бы отсталым – не было бы Великого Кукурузо, а это потеря, – Рудбой внезапно натягивает на голову ворот футболки, поднимает руки вверх, строит жуткую гримасу и противным голосом вопит: – Сдавайся!
– Ты есть мне угрожать? – подражать голосу Бивиса у Вани получается лучше.
Оба синхронно пытаются похихикать как Бивис и Батхед, но уже секунд через пять срываются в самый обычный ржач.
– Говорю же: потеря, – Рудбой стаскивает футболку с головы.
– Он и без этого как личинка маньяка выглядит. Блин, да там все такие.
– Но ты всё равно смотрел.
– Все любят на дегенератов смотреть. Даже если не признаются. Смотрят – и думают: «Блять, до чего они тупые, а вот я-то точно не такой, гы-гы». Ну, я-то точно не такой: мне мама сказала, что я умный.
– Не, мне просто было прикольно за ними наблюдать, без сравнений. Реально же ржачно. Каждый день после школы включал, первые сезоны в инете искал. И там же не только дегенераты – там и музыка параллельно.
– Во, да, музыка там пиздатая, этого не отнять. Я ж тоже первые сезоны в нете искал – из-за нее как раз: любопытно было, что они в самом начале слушали.
– Так и я из-за этого тоже. И пока искал, дошло, что где-то половину этой музыки с детства знаю, потому что отец и брат ее давным-давно любят.
– Есть такое, да. А потом доходит еще, что вы с этим мультом почти ровесники – и такой думаешь: ебать он древний.
– Да-да-да, и персам, получается, уже под тридцатник. Тридцатилетний Бивис, прикинь.
– Чо-то мне кажется, эти двое не сильно бы изменились – только пузо пивное добавилось, может. А на тридцатилетнюю Дарью я б посмотрел. Интересно, что бы из нее выросло.
– На ту, которая их, типа, одноклассница? Со своим мультиком? Да ничего такого из нее бы не выросло. Обычная скучная взрослая. Из ее подруги что-то классное могло бы получиться. А Дарья – обыкновенная вообще-то, просто все вокруг преувеличенно тупые. Как Бивис и Батхед.
– Может. Но мне все равно интересно. Вот так годы идут, а любовь к наблюдению за жизнью дебилов никуда не уходит: в 90-е были «Бивис и Батхед», в 2000-е – «Дом-2».
– Фу, блять, не упоминай при мне эту херню, пожалуйста. А если дебилы не нравятся – смотрел бы «Дарью» и «Последнего героя» какого-нибудь – он вроде не такой трэшовый.
– Так я и смотрел. Как сейчас помню: в «Дарье» болел за Джейн, в «Последнем герое» – за Ивана. Оба раза проебал.
– Да ты мой брат по разуму, получается.
– Лучше брат по проебам.
– Да, так тоже хорошо. Блин, мы про «Бивиса и Батхеда» говорили, а я теперь вспомнить не могу, кто кого уделал в «Звездных боях насмерть» – помнишь, там серия с их боем была?
– Не помню. И бои не помню.
– Ну как? Это тоже эмтивишный мультик, типа рестлинга со звездами. Пластилиновый. Его ближе к вечеру показывали.
– А, не, этот трэш не для меня. Если есть возможность избежать бессмысленного насилия – я это делаю. Вот мульты садистские не смотрю, например. И что, эти двое тоже там были?
– Ага, в какой-то из старых серий. Результат не могу вспомнить, хоть убей.
– Бля, ну я бы на Бивиса поставил.
– А я бы на Батхеда.
– И просрал бы. Хер бы они сделали такой очевидный результат – там скорее Кукурузо в нужный момент включился или пироман внутренний и угандошил Батхеда к хуям.
– А прикинь, сколько людей так же думают? Типа, если вариант очевидный – значит, не прокатит. И оп-па – очевидный вариант превращается в сюрприз на глазах удивленной публики.
– Да ну твою мать, как я не люблю такие ситуации! Окей, хрен с ним, ты прав. В чем-то. И я тоже прав. А кто правее – хуй знает.

– Сойдемся на ничьей?
– Сойдемся. Но знай: всю эту шоблу влегкую уделала бы пол-литровая мышь.
– А? Ой, ну это ты совсем ебанутое вспомнил.
– Да почему ебанутое? То есть оно ебанутое, но не в негативном смысле. Трэш, как он есть. Можно в Палату мер и весов относить. Такое делать – отдельный талант, это тебе не «Симпсоны» какие-нибудь.
– «Симпсоны» крутые, ты что! А у тех, кто «Мышь» делал – талант выбирать хорошую траву, или что они там принимали. Я серьезно. Ты вообще помнишь этих героев? Квадрат в очках, зонтик с ногами, ушастый колобок, коп-арахис, блять. Про то, что они несут, вообще молчу. И ты же говорил, что не любишь бессмысленное насилие, а они его творят только так.
– Ну, это такое насилие… Условное. Да как его можно всерьез воспринимать вообще?
– То есть пластилиновое воспринимаешь, а нарисованное по обкурке – нет?
– Вот именно – по обкурке. Весь мульт – один большой приход, это не про насилие. И персы почти все не похожи ни на людей, ни на животных. Это тебе не бои пластилиновых человечков, вокруг которых весь сюжет крутится. Короче, насилие ради насилия – это хрень, для такого много ума не надо.
– Ну… Это популярно всё равно.
– Ну да, что есть – то есть. Просто люди жестокие, и чем дальше – тем больше. Мягкость давно не в моде, знаешь.
– Не все жестокие, Вань.
– Но большинство. А те, кто в меньшинстве, часто в большинство мимикрируют. Вынужденно – иначе не выжить. Или собираются в группы и держатся вместе. И не ломаются, если повезет.