Ваня С. хроническая королева драмы, не переживайте.
Синдрома отмены из-за отказа от веществ у него нет, потому что нет отказа (и не будет).
Поддерживающие люди у Вани есть и эти люди пережили не один десяток Ваниных идей, даже тех, которые кончились на этапе идеи и до воплощения не дошли, его никто не бросит одного страдать.

На ночевку с шашлыками они едут спонтанно. Взяли и сорвались, пока погода хорошая, даже с едой заморачиваться не стали - дошик, сосиски вместо мясо на шашлык, лаваш, овощей и к чаю что-нибудь, на вечер и утро хватит, а потом они уже в город вернутся.
- Домики в этом кемпинге не очень, но зато далеко друг от друга, наш так вообще на отшибе. Зато баня есть и озеро рядом, - Ваня в пол-уха слушает Пашу, сидящего на переднем сидении. Чем дальше они от Питера, тем сильнее Ваню расслабляет, все проблемы где-то там, а они здесь, едут через лес к озеру.
- Пойдем по лесу гулять? - спрашивает Ваня, надо хоть немножко взбодриться, а то еще немного и он уснет.
- Нас комары сожрут, - отвечает Паша. - Мы же от комаров ничего не взяли.
- Оденемся поплотнее, - говорит Ваня. - Будет противокомариная защита.
- А если защита не сработает?
- Ну, тогда нас сожрут комары, - улыбается Ваня. - Ладно, в следующий раз погуляем.

***
Домик, который они сняли, небольшой, но уютный. Они быстро закидывают вещи и разделяются: Паша колдует над мангалом, а Ваня с Рудбоем топят баню. Ваня напевает всякие песенки, без разбору, что в голову взбредет, иногда к нему присоединяется Рудбой. Хоровое пение у них выходит не складное, зато от души.
- Самое охуенное в этом месте, что здесь почти не ловит связь, - говорит Ваня. У них перекур, они стоят возле мангала и смотрят на угли.
- Не, у меня ловит тут, - Рудбой достает телефон из кармана, смотрит на экран. - А не, всего две палки, маленькие такие.
- Большие палки у тебя и так всегда есть рядом, - с невозмутимым лицом говорит Паша.
Ваня прикол выкупает сразу, хихикает, прикрыв рот, и с удовольствием наблюдает картину "Ваня Рудбой со сложными щами пытается понять в чем юмор"
- Да блин, Паша, - до Рудбоя доходит и он громко смеется.
- В баньку, а потом поедим? Сосиски на углях быстро приготовятся, - предлагает Паша.
- Погнали.

В бане Ваня растягивается на верхнем ярусе полока - дерево в меру теплое, греет, но не обжигает. Пару раз ему "нечаянно по ошибке" прилетает от Рудбоя и Паши веником по жопе, но Ваня даже почти не возмущается - слишком хорошо. Да мстит Ваня им обоим потом, на улице, когда они стоят возле мангала в одних полотенцах и жадно едят сосиски: от души шлепает сначала Пашу, потом Ваню, а на их "э, за что?" отвечает, что просто прогонял комаров.
Вторую партию сосисок они едят уже в доме - на улице прохладно да и угли все выгорели. Заодно делают чай, вскрывают пачку печенья и становится совсем хорошо. Давно у них не было так, чтобы они сидели втроем, отдохнувшие и расслабленные, болтали о всякой чепухе и не отвлекались на сообщения в мессенджерах или звонки.

- Че-то мне кажется, мы не влезем вместе на этот диван, - говорит Паша. Диван они разобрали и застелили вот только что, на вид - стандартная полуторка. Два человека точно влезут а вот трое вряд ли.
- Там есть еще отдельная кровать, на которую мы все вещи скинули. Но она старая и с панцирной сеткой. Там кто-то один может спать, - замечает Ваня.
- Да на диване спать ляжем вместе. Знаю я эти кровати, на них не поспать нормально, не потрахаться, сразу спину угробишь, - возражает Рудбой.
- Когда это ты, Ванечка, трахался на кровати с панцирной сеткой? - вкрадчиво спрашивает Паша.
- Ну было дело давно, в Пушкине еще. Ощущение, что в яме лежишь и она под тобой пружинит, как-то так. Но вы можете попробовать, я посмотрю, - Рудбой довольно улыбается и ложится на диване так, что занимает все место.
- Готов поверить тебе на слово, двигайся лучше, - Ваня ложится с краю, слева от Рудбоя, Паша - справа. Минут пять они вертятся и пытаются найти оптимальный вариант, чтобы всем было удобно, но кое-как укладываются. Да, тесно и спать придется всем троим на боку, но зато они так переплетаются ногами и руками, что Ваня чувствует пальцы Паши на своем плече и задевает его ногу своей коленкой.

- Гриша, ты некрасиво себя ведешь! – Ваня еще раз пытается подпихнуть лист бумаги под пухлый рыжий бочок, но упрямая скотина опять переворачивается, потягивается всем телом, а потом и вовсе скручивается в уютный клубок, совершенно игнорируя список подозреваемых. – Я не буду делать за тебя твою работу!
Будет, еще как будет. И Гришеньке это прекрасно известно. Поэтому он дожидается, когда Светло освободит стол от нужных бумаг, и переворачивается на спину, выставляя мягкое пузо. Ваня тяжело вздыхает, сминает список в ком и выкидывает его в мусорку. Возможно, надо начать заново. Возможно, это не Гриша ленивая жопа, а сам Светло не там копает и предоставляет эксперту на выбор не тех людей. Эксперт согласно муркает, долго и со вкусом потягивается, а потом спрыгивает со стола, мазнув напоследок Ваню пушистым хвостом по щеке. Вот ведь негодяй, а.
Можно, конечно, подергать Рудбоя, пусть по своим каналам попробует что-то узнать, но у Светло вдруг взыгрывает какое-то внезапное профессиональное самолюбие. Поэтому он только отправляет сообщение, что они с Гришей сегодня задержатся, и, придвинув к себе тяжелую папку с материалами дела, начинает все заново.
Гриша, как ни странно, оказывается прав. У Вани в кончиках пальцев покалывает азарт, такой, какой бывает, когда нащупываешь ниточку, ведущую к правильному ответу. Зря он показания бабули-соседки между строк прочитал, зря. Светло довольно кивает сам себе, потому что вот сейчас, сейчас картинка красиво складывается. Он неглядя тянется за кружкой с давно остывшим чаем – в горле пиздец пересохло – но натыкается на шерстяной теплый бочок. Даже не заметил, что Гриша на стол опять забрался. Кот деловито вылизывается и в целом выглядит довольным. Ваня считает это хорошим знаком.
Звонок внутреннего телефона резко бьет по ушам, и Светло почему-то не хочет брать трубку. Тянет несколько десятков секунд, надеется, что он не сильно кому-то нужен, но звонящий все не успокаивается.
- Светло. – Ваня старается говорить максимально недовольно, так, чтобы на той стороне звонка поняли: он тут делами занят вообще-то.
- Жду у себя через полчаса. И подготовь к передачи дела по Охре и Евстигнееву. – Замай даже не здоровается. Говорит почти зло и как-то слишком сухо.
- В смысле? К какой передачи? Кому?
- Кому надо. Ты меня слышал.
Отрывистым коротким гудкам вторит стук пульса в висках, а сердце противно громко колотится в самом горле. Ваня вешает трубку, вытирает вмиг вспотевшие ладони о брюки. И уговаривает себя не паниковать. Хуево выходит.
Мысли скачут в бешеном темпе, и ни одна из них даже приблизительно не успокаивает. Наверное, этого и следовало ожидать – последнее время ни о какой осторожности и речи не шло. Рудбой и на работу Ваню отвозил по утрам, и забирал чуть ли не каждый вечер, так что удивительно, как это Андрей раньше Светло на ковер к себе не вызвал. Может, не верил сплетням, которые по отделу гуляют. Может, осознанно глаза закрывал. А сейчас почему-то перестал. Или поверил.
Это плохо. Это, если честно, хуево.
Ваня достает из сейфа две папки – одну потоньше, другую толстенную – кладет перед собой на стол. Не открывает, потому что и так чуть ли не наизусть помнит все, что там написано. Тонкая – это про Ивана Игоревича Евстигнеева. Толстая – про Охру. И туда, и туда подшит листок с предположениями, что это один и тот же человек, подкрепленные экспертным (Гришиным) мнением. Все доказательства изъяты, конечно. Как и свидетельские показания. Как и экспертиза ДНК по одному из дел, которая подтвердила соответствие. Личность Охры, конечно, тот еще секрет полишинеля, но тому, кто заберет дело, придется попотеть, чтобы найти железное доказательство, которое не смогут разбить опытные адвокаты. Уж об этом Светло позаботится.
Ваня на всякий случай пролистывает обе папки, изымает из евстигнеевской пару листов. Для перестраховки, так, чтобы на душе спокойней было. А потом бросает время на часы, прикидывает, сколько у него времени в запасе. Пятнадцать минут, двадцать от силы. Состряпать рабочую запасную версию уже не успеть, так что придется брать количеством. Оксимирон взбесится, конечно, что десяток его людей начнут таскать на допросы, но ничего, переживет. Зато выиграют немного времени для Рудбоя. Итоговым заключением, что Охра это не конкретная личность, а просто образ, который вешают на себя всякие-разные приближенные к Оксимирону люди, Ваня даже почти доволен. При должном везении новый следователь в эту версию вцепится только так.

Замай даже не удосуживается ничего объяснить. В глаза не смотрит, в документы не заглядывает, только подсовывает на подпись постановление о передачи и сваливает из кабинета. Дело Охры теперь официально на совести молоденького перепуганного следака, Ваня и имени его не помнит, то ли Александр, то ли Алексей, совсем недавно в отдел пришел, только из Академии. Светло пролистывает документы, находит там инициалы А.С., но самого пацана решает не спрашивать: нахуй оно ему надо в конце концов. Сожрут ведь его, даже с материалами до конца ознакомиться не успеет. Оксимирон и его шайка адвокатов вот таких впечатлительных и серьезных на завтрак кушают под кофеек.
Ваня вдруг понимает, что все. Конец это. Завершение эпохи и огромного куска жизни. Не таким уж и плохим следователем он был, чтобы его вот так, без шансов на объяснения и добрых слов напоследок, лишали основного дела. Да, так уж сложилось, что личная жизнь слишком закрутила, но никогда, никогда он не забывал о своей работе. Ебанутой, тяжелой, неблагодарной, но все-таки любимой. И Андрюха сколько угодно может от него бегать, но звездочку последнюю он получил, благодаря Светло. А, если уж начистоту, то благодаря Рудбою. Точнее Охре. Не может Замай этого не понимать. Хотя, хуй его знает, может, потому и бегает, что понимает. Стыдно вышвыривать за борт человека, которому обязан.
Может, надо взять паузу. Или вообще – отпуск. Свалить с Рудбоем на недельку куда-нибудь, пусть, вон, товарищ А.С. попыхтит в попытках отыскать главного подозреваемого. Отдохнуть, обдумать все хорошо. Со Славой посоветоваться, через него что-то узнать. Может, надо так поступить, да. Но когда Ваня делал что-то потому, что “надо”? Правильно: никогда. Поэтому он усаживается за стол Замая, находит чистый лист и ручку – памятную, чуть ли не самого губернатора подарок – и принимается писать. Молодой и еще сильней перепуганный следак только таращит на Светло глаза и нервно теребит пуговицу на манжете рубашки.

Уже в своем кабинете Ваня себя отпускает. Прижимается лопатками к закрытой двери, зажмуривается и долго со вкусом матерится. Хочется топать ногами, скандалить, ругаться и выяснять, почему и за что с ним так поступили, но вместо этого он просто дышит, громко и с присвистом. Гриша тут же оказывается рядом, тихо мяучит и тычется мордой в ноги, поддерживает. Он знает, что Светло любит свою работу. И знает, что Светло любит больше этой самой работы. Кого.
Закатывать истерики и устраивать разборки Ваня не станет. Наверное, Замай ждет именно этого: чтобы он вышел из себя, чтобы потерял контроль и наговорил лишнего. И чтобы выложил все известное, про Охру, про Евстигнеева – про всех. Только не может Светло так поступить. Слишком далеко зашла его случайная интрижка с правой рукой главного городского бандита. Слишком глубоко он в этом увяз, чтобы делать сейчас другой выбор.
Ваня обводит взглядом родной кабинет, пытается как-то взять под контроль эмоции, которых вдруг оказывается чересчур много. И не может. Ему так жалко себя, несчастного! Жалко собственных сил и времени, которые он все это времени безраздельно отдавал работе! А теперь…
Он, наверное, слишком сильно увлекается личной драмой, поэтому громкий стук в дверь заставляет его вздрогнуть всем телом и больно приложиться затылком. Видеть никого не хочется, поэтому Светло решает не открывать. Но Гришенька вдруг начинает истерить, истошно мяукать и царапать дверь. И Ваня понимает, кто там, по ту сторону. Чувствует. Желание спрятаться очень заманчивое, но тело действует как-то автономно от мозга: отпирает замок, ногой Гришу отпихивает с порога. И тянется навстречу тому, кто точно не выкинет за борт, поддержит.
- Ванечка, привет! Ты чего трубу не берешь? Меня Машнов твой проводил на этаж. – Рудбой привычно энергичный, привычно модный и привычно охуенный. И привычно Ванин.
- Привет. У начальства был, звук отключил.
- Так и подумал. – Объятия Рудбоя тоже привычные и знакомые. Короткий поцелуй в щеку. Воркования с Гришей. Запах сигарет и холодного резковатого парфюма. – А я мимо проезжал. Дай, думаю, заскочу поздороваться, раз вы задерживаетесь.
- Хорошо, что приехал. – Слова встают поперек горла почему-то, но Ваня не кривит душой: говорит чистую правду. – Мы освободились. Домой отвезешь?

Рудбой всматривается в Светло так пристально и внимательно, что тут же хочется вывалить ему все. Наябедничать, пожаловаться и поныть. Сказать “меня обижают, оторви им головы”. Но Ване нравится думать о себе, как о взрослом человеке, способном разобраться со своими головняками самостоятельно. Поэтому он просто подается к Рудбою ближе, прижимается к его губам долгим глубоким поцелуем. И увлекается, неожиданно для себя самого.
Он отстраняется только чтобы выставить Гришу в коридор – пусть погуляет напоследок. Ваня редко ему такое разрешает, потому что обычно все заканчивается тем, что сердобольные коллеги угощают котика до состояния нестояния на лапках. Но сегодня можно. Сегодня Светло надеется, что Гриша, прежде чем пойти собирать дань со всего отдела, сожрет парочку важных проводов и, может, даже дверь Замаю обоссыт.
Гриша, на удивление, не сопротивляется. Да и Рудбой тоже: терпеливо ждет, пока Ваня замки на двери закроет, а потом охотно подхватывает новый поцелуй. Только теперь сам ведет. Прижимается, беззастенчиво лапает за задницу, лезет наглыми руками под джемпер. И Светло осознает, что именно это сейчас и нужно - отдать инициативу. Он рад ни о чем не думать, ни за что не отвечать. Все, что ему сейчас важно, - быть с тем, кому не плевать.
Звонит внутренний телефон, но смолкает через несколько секунд. А, если бы и не смолк, Ване плевать: кроме Рудбоя его больше никто не волнует. Он не слышит звуков, кроме общего, одного на двоих, биения сердца. Он не чувствует запахов, кроме знакомого до полутона, ни с чем не сравнимого аромата дорогого, родного человека.
Они оба загораются, заводятся как-то слишком быстро. Идут по кабинету, спотыкаясь о мебель и вцепившись друг в друга крепко-крепко, так, что даже миллиметра между ними нет. Ваня понимает каким-то остатком мозга, что он уже упирается бедром в свой рабочий стол, и от этой мысли возбуждение захлестывает настолько сильно, что колени подгибаются. Он пытается нащупать молнию у Рудбоя на толстовке, но нихуя не выходит, поэтому забивает – тянется к штанам. Там твердо, горячо даже через два слоя ткани, но Светло она, одежда эта, все равно бесит. Чертова ненужная преграда. Руки трясутся, но на удивление ловко справляются с завязками и тут же тянут мягкую ткань вниз.
Когда Рудбой разрывает поцелуй и перехватывает обе Ванины руки, кажется, что мир рухнул. У Светло в голове шумит, а перед глазами цветные пятна, похожие на психоделических бабочек. А еще он твердо решает, что Рудбою просто не жить, если он сейчас начнет выебываться. Честно.
- Котик. – От мягкого, вкрадчивого и чуточку опасного тона, у Вани окончательно крышу сносит. Он дергает руками, пытается вырваться, но Рудбой, сука такая, держит крепко. – Ты что, хочешь, чтобы я тебя на твоем столе выебал?
Вот конкретно в эту секунду Светло хочет дать Рудбою по ебалу. Со всех своих имеющихся сил. Но… стол. Да. Лицо, уши, даже шея вспыхивают, но Ваня тоже уже давно не мальчик - спасибо некоторым – поэтому поднимает глаза, упрямо не отводит взгляда.
- Какие-то возражения? – Он надеется, что голос звучит холодно и твердо. Но в ответ Евстигнеев расплывается в такой отвратительно широкой акульей улыбке, что, очевидно, выдержанный тон не сильно удается.
- У меня-то? Шутишь, что ли? – Рудбой вдруг резко двигается, проводит какой-то силовой прием, которому Ваню, может, даже и учили когда-то. Может, и учили, но он им точно не пользовался, чтобы кого-то нагнуть раком и прижаться сзади нормальным таким, впечатляющим стояком. – Да я же на эту картинку, как трахаю тебя вот тут, на этом самом месте, месяца два дрочил без передыху. После того, первого допроса. Ты весь такой аккуратненький сидел, в брючках своих и рубашечке, ерзал и стеснялся. Совсем с ума меня свел.
Слова Рудбоя, произнесенные тихим сбивчивым шепотом, бьют по всем нервным окончаниям сразу. Ваню колотит, трясет. Он обещает себе, что обязательно, обязательно выяснит, на что там Евстигнеев дрочил потом, через два месяца, но это подождет. Точно.
А Рудбой не затыкается. Шепчет обрывки фраз, рассказывает, какой Ваня у него замечательный, какой умный и красивый, и как Рудбой сразу все-все понял, сразу узнал, что они созданы друг для друга. Он несет полную чушь, но каждое его слово запускает новую волну возбуждения.
Ваню кроет. От жары и неудобной позы. От мягкой, но крепкой хватки, которой Рудбой так и удерживает его запястья за спиной. От слов, полных восхищения и неприкрытого желания. Светло чувствует, как с него тянут штаны, слышит шорох фольги. Чувствует слишком много всего – и слишком мало. Пытается что-то сказать, но выходит только сиплый писк какой-то, потому что Рудбой делает все так быстро и ловко, словно создан вообще для вот таких быстрых перепихов по ментовским кабинетам. Может, так оно и есть, конечно: мироздание странная штука.
Перед глазами темнеет, когда Ваня чувствует первые толчки. Он пытается не стонать, правда, но край стола больно упирается в живот, под щекой мнется и шуршит бумага, руки затекли уже. И подрочить себе хочется так, что просто сил терпеть никаких нет. Но он знает, что Рудбой обо всем позаботится. Поэтому прогибается сильнее, немного приподнимается на цыпочках, чтобы угол чуть другой получился. И все же стонет, слишком громко, на весь кабинет. И в эту секунду у Евстигнеева тоже тормоза отказывают. Он двигается быстро и резко, на грани, еще чуть-чуть – и уже больно станет. Но нет, не больно. Охуенно.
Даже в самые первые разы с Рудбоем, когда Ваню мазало просто от всего и сразу, когда простые касания и почти целомудренные поцелуи с ума сводили, не было… так. Так остро и по-настоящему. Так откровенно и правильно. Состояние уже похоже на транс, а сдавленные стоны на фоне ритмичного скрипа ножек стола по полу – на мантру. Светло совсем-совсем перестает думать, волноваться, переживать. Просто превращается в подожженный фитиль, который вот-вот догорит и запустит, наконец, разрушительный, ошеломляющий взрыв.

Светло не может собрать себя в кучу. Вроде и одежду сам поправляет, и бумаги какие-то складывает в аккуратную стопку, и звук на мобиле включает. Но во всем теле сумасшедшая слабость, ноги до сих пор дрожат, веки тяжелые, а мысли разбегаются в разные стороны. Поэтому, когда Рудбой устраивается на стуле, а Ваню перехватывает, тянет за руку, заставляя сесть себе на колени, он вообще не сопротивляется. Это должно смотреться со стороны жалко и глупо, а не хоть сколько-то романтично, потому что – ну привет, Ваня нихуя не Дюймовочка – но сидеть так внезапно хорошо и уютно.
Рудбой такой довольный, что, наверное, сфоткай его сейчас, и на снимке будет видна яркая светящаяся каемочка. Но при этом Светло чувствует его молчаливое внимание, вопросы, которые никто вслух так и не произносит. Это странно. Но и приятно тоже: то, что они, оказывается, с Евстигнеевым научились понимать друг друга вот так, на уровне молчания. И Ваня понимает, что хочет все рассказать. Не только потому, что это его напрямую касается. А еще и потому, что… ну они же вместе? Пара? Должны делиться всякими такими штуками?
- Я написал заявление.
- Заявление? – Рудбой мягко поглаживает Ваню по колену, немного щекотно, но приятно. И спрашивает совершенно спокойно. – На отпуск?
- Нет. На увольнение.
В кабинете некоторое время стоит оглушительная тишина. Потом у Евстигнеева звонит телефон, но он сбрасывает, даже не доставая его из кармана. А, когда, заговаривает, Ваня перебивает, вываливает все, как думает и чувствует, с обидой и разочарованием. Но с уверенностью, что, дай ему жизнь еще раз возможность выбора между Рудбоем и работой, то он бы поступил так же.
Сидеть на месте больше не получается, и Светло вскакивает, ходит по кабинету, потом усаживается на свое кресло. И вспоминает тот первый допрос. Они тогда так же сидели, вот на тех же самых местах. Рудбоя взяли по какой-то стыдной ерунде, матом ругался в общественном месте и курил под запрещающей табличкой, а потом и вообще сцепился с нарядом. Позорище, да. Господин Евстигнеев носил тогда на голове ярко-розовую хуй пойми какую прическу. Отвешивал Ване второсортные комплименты, беззастенчиво клеился, намекал на тот поцелуй в подъезде, на их знакомство. И на совместное, обязательно счастливое будущее. Через сколько допросов Светло сломался и сдал всю свою оборону? Надо посчитать. Интересно же.
Кто бы мог подумать, блядь.
Ваня рассматривает завязанный узлом использованный гандон, который как-то торжественно украшает кучу перепорченной бумаги в урне. И пытается найти в себе хоть каплю сожаления, раскаяния. Может, неоправданных профессиональных ожиданий и разбитых мечт о новых звездочках. Но понимает, что нет этого ничего. Внутри только черная дыра, которой мешает разрастись на все тело теплое уютное чувство не-одиночества.
- Ванечка. –У Рудбоя странный тон. Словно он опасается сейчас говорить, но и молчать не собирается. Таким тоном он однажды сказал, что не будут они больше суши дома сами делать. – А ты уверен, что… не перегибаешь?
- Не переги… Что? – У Вани от возмущения и черные дыры, и все теплые чувства вдруг превращаются в бомбу, готовую рвануть в любую секунду. – Ты слышал, что я сказал вообще?
- Слышал. Просто, ну знаешь, ты иногда любишь… - Евстигнеев замолкает, делает такое смешное, чуть ли не перепуганное лицо. И говорит тихо-тихо, а голову в плечи втягивает. Почти незаметно, но Светло так-то следак, пусть и практически бывший, все замечает. - Драматизировать.
- Неправда! Хоть один пример приведи, а? – Доказать, что он совсем-совсем не драматизирует вдруг становится для Светло важней всего на свете. Проебанного дела, работы и вообще. – Да я самый хладнокровный человек на свете!
- Ванечка.
- Давай-давай! Примеры где твои?
- С моим институтом. – Рудбой, сука, загибает пальцы. – С кольцом. А еще, помнишь, я отказался играть за Альянс? Ты не разговаривал со мной три дня! ТРИ! И все эти три дня рассказывал Грише, что кроме него тебя никто не поддерживает!
- Это не считается! Я просто… эмоциональный!