- В дружбе, Ваня, - Паша значительно поднимает вверх указательный палец, - есть такая функция - приглашать братанов куда-то.
- Ебать ты философ, - Рудбой ржёт, пряча улыбку в стакан. Переглядывается со Светло, ловит в ответ такой же улыбчивый взгляд: им, всем троим, сейчас хорошо, уютно.
- А иди в жопу, - Паша сам ржёт, пьяно, своим искристым смехом, и откидывается на спинку дивана.

Через полгода, когда Паша, вертясь у плиты в своём стандартном домашнем прикиде (трусы и фартук, больше ничего, и смешной хвостик на макушке), пока Ванька спит, спросит, что дёрнуло Рудбоя тогда ответить так, Рудбой пожмёт плечами и прикурит очередную сигарету. Но пока они этого не знают, конечно.

Сейчас Рудбой вдруг со всей полнотой ощущает, как по песчинке, по секунде уходит время отшутиться, просто заржать, пнуть Пашку в плечо. Сделать хоть что-то.
Вместо этого виснет тишина, такая, что хоть ножом режь, хоть руками её щупай, плотная и осязаемая до дрожи в плечах и пальцах.

Потом Светло признается, что если б не в момент потемневший Рудбоевский взгляд, он бы и рта не раскрыл, сидел бы, отодвинув своё пиво, наверное, обстановку разрядил как-то. Но Ваня увидел, и об этом они пока не знают.

- А ты приглашаешь? - Отвечает почему-то Рудбой, и тишина бьётся в этих словах, но на плечи оседает что-то другое, такое же тяжелое, которое вот-вот рванёт.
Или раздавит.
Паша теряется на секунду, подбирается, ещё больше становясь похожим на хищную птицу - Ваня как-то в шутку бросил, что у него брови орлиные, как крылья, так и повелось ассоциировать. Взгляд-то у него точно светлый и пронзительный, цапающий.
- Он может, - подаёт, наконец, голос Ваня.
- И я могу ему разрешить.

“Вечер становится томным”, проносится у Рудбоя в голове, и ему хватает выдержки, чтобы не озвучить и не заржать с собственной (тупой, если честно, шутки), но не хватает, чтобы не облизнуть губы и не пялиться попеременно то на Ваню, то на Пашу. А те и пьяные вроде бы, но не настолько, чтобы все слова их делить на десять, и оба пугающе-решительные, и обстановка всё ещё похожа на натянутую струну: передавишь - лопнет и ебало рассечёт, а тронешь, как нужно - зазвучит совершенно иначе.
Рудбой снова губы облизывает, и слышит в этот момент Пашино “а я приглашаю”.

- А я приглашаю, - говорит Паша, абсолютно спокойно (и так абсолютно бесстыдно, что Рудбой почти краснеет) затягивается новой сигаретой, так, что мурашки с плечей по всему позвоночнику бегут.
Это - охуеть. Ничего ещё не произошло, а Рудбоя уже ведёт так, как от алкоголя никогда не вело, и, судя по Ваниному взгляду, он в этом не один.
- А я посмотрю, - говорит Ваня, и Рудбоя срывает.

Они раздевают друг друга торопливо и жадно, так, что слышен только звон стаканов (завтра - день уборки, но похуй, сейчас так похуй), целуются так, что чужая слюна оказывается и на щеках, и даже немного на шее, и Светло реально смотрит - ноги в стороны раздвигает, обычный такой жест, но заводит, хотя куда, казалось бы, больше.
Диван тесный, неудобный, оба вдруг понимают, что ни к ебле - полноценной такой, чтобы хуем в жопу (уже неважно, чьим в чью: Рудбой чувствует, что готов, а Паше, кажется, похуй) не готовились, ни презервативов толком под руками нет, обходятся только жадной, резкой дрочкой. Паша отзывчивый, горячий и громкий, как бы соседи ментов не вызвали, в какой-то момент думается.
Но так похуй на это становится, когда оба, не сговариваясь, одновременно на Ваню смотрят - а он, на другом конце комнаты, ноги всё ещё разведя, но уже без штанов на этих ногах, самозабвенно дрочит на открывшуюся картину. Ловит взгляды, лыбится так счастливо, так довольно, выдыхает: “Вы щас красивые такие, пиздец”.
“Твои красивые”, почему-то думает Рудбой, и кончает от этой мысли, чуть-чуть, самую малость Пашу опередив. Тоже неудобно, пиздец, приходится вытирать руки и животы о простынку, тут же сбивая весь настрой мыслями о стирке, но так хорошо, что можно забить на это.
Можно забить, потому что Паша красивый до одури, губу закусывает, с капелькой пота на виске, а Светло им хлопает со своего охуенного зрительского места, почти категории VIP, хлопает за представление.

Рудбой неловко скатывается с дивана, неловко же подбирает уроненный (и не разбитый, вот же чудо) стакан с пола из пивной лужи и почти готов натянуть трусы и съёбывать, отмахавшись банальным “спасибо за вечер”, но Паша тянет его на себя обратно, даже трусы не давая натянуть. Снова целует, уже мягче, нежнее.
- Оставайся, - шепчет едва слышно в губы, - только душ сначала, ладно?
- Ладно, - тупо повторяет Рудбой.
- Ладно, - подаёт голос Ваня.
- Если ты согласен натянуть мерч антихайпа, - добавляет, конечно.
Рудбой на всё согласен.

Он ещё не знает, что полгода спустя они наконец-то выберут новую штору в их общую квартиру, но уже знает, чувствует: всё правильно.
- Давай сюда свой антихайп.