Всю дорогу домой с лица Рудбоя не сходит улыбка, даже щёки начинают болеть, но перестать он всё равно никак не может, только прикусывает иногда губу, не в силах справиться с переполняющей радостью. Ваня на соседнем сидении, тоже довольный, с взъерошенными волосами, в пуховике своём новом, рассказывает о Москве, об обратной дороге, о планах на ближайшие дни. Уставший немного, красивый такой. Рудбой бросает на него взгляды и, кажется, влюбляется в него заново, сильнее и сильнее с каждым мгновением. Сжимать хочется не руль этот дурацкий, а Ванечку в объятьях, как же хочется-хочется-хочется прямо сейчас.

По лестнице до квартиры они, не сговариваясь, буквально бегут, перепрыгивая через ступеньки. Скорее бы попасть внутрь, закрыться ото всех, забраться под плед с Ванечкой, но приходится ещё и побороться с замком — или, может, это последние мгновения порознь тянутся так долго, вот и два поворота ключа ощущаются как двадцать. И, когда дверь наконец захлопывается, Рудбой тянется к Ване, а Ваня тянется к нему в ответ, и от прикосновения губ внутри что-то взрывается. Рудбой запускает ладонь в Ванины волосы, гладит большим пальцем по виску, чувствует чужие руки у себя на талии. Ваня нужен ему сейчас больше, чем воздух, и он целует медленно, долго, жадно. Ваня, Ваня, Ванечка.

Наконец разорвав поцелуй, Рудбой обнимает его и утыкается носом прямо в мех пуховика. Это щекотно и не совсем удобно, но он только отфыркивается и прижимается сильнее, и Ваня смеётся и тоже обнимает его крепче. Только сейчас Рудбой понимает, насколько сильно скучал.

— Вань, хватит, дай хоть раздеться, — в голосе Ванечки слышится нескрываемая радость, и Рудбой отстраняется, только чтобы увидеть её своими глазами, и взгляд шутливо-укоризненный делает, мол, какое "хватит" тут вообще может быть, ну какое "хватит"?! Но он даже понять ничего не успевает, а его лицо уже обсыпают поцелуями — и в щёки, и в подбородок, и куда придётся. Наконец, Ванечка целует его в нос, как будто ставит точку, и отворачивается, чтобы разуться и раздеться уже.

Рудбой тяжело вздыхает и тоже тянется к своей куртке.

— Ты от меня всё равно не отделаешься, — говорит он, пока Ваня уносит вещи в комнату, — я тебя сейчас утащу под одеяло, обмотаю гирляндами, положу на тебя Гришу и заставлю прочувствовать новогоднее настроение.

Тот отвечает уже из глубины квартиры:

— Куда утащишь? А кто тебя едой нормальной кормить будет? А накуривать? А меня выгуливать? Утащит он! Ишь какой!.. А где Гриша? Вот где! Ты ж мой хороший!

Рудбой стаскивает ботинки, поднимает голову и натыкается взглядом прямо на зеркало. У его отражения до неприличия счастливая улыбка.

Он не бечен, почти не вычитан, очень спешила, дописывала одной ногой в салатах. На фб будет, но не знаю как моя чудо-бета сможет причесать.

Это мульти-пейринг.
Каждый кусок про пары можно читать отдельно от других, если сквикает.

Мирон, Слава. Москва.

Деловой центр, в котором Мирон давал интервью очередному “молодому и независимому ”, находился в красивом месте. Парк через дорогу светился и переливался всевозможной иллюминацией, дети кувыркались в сугробах, люди никуда не спешили, фоткались на фоне елочек, и никто не истерил из-за приближения праздника. А ведь стоило выйти из здания через центральный выход, все, пиздец. Там вереница машин, то и дело сигналящих из-за невозможности заехать на парковку, там хаос и суета, не приятная и веселая, а раздраженная, злая. Горящие дедлайны, сроки, заказы, клиенты, не получающие к Новому Году обещанное, начальство, съебывающее в теплые страны и оставляющее сотрудников самих бодаться с проблемами.
Обычно Мирону нравились праздники. Но не в этом году. Москва заебала. Хотелось в Лондон, Берлин, Лиссабон, да куда угодно, только подальше. И “подальше” ждало своего часа, лежало билетами на двоих и бронью отеля в плотном конверте. Только вот не дождалось, а разбилось о равнодушное сообщение, пришедшее три часа назад. “Улетела в Рим с Костей. Вещи заберу потом.” Можно было, конечно, полететь и одному, но отель выбирал не Мирон, страну тоже, а искать что-то годное сейчас, в самый разгар новогоднего дурдома, выглядело той еще задачкой. Так что, решив не искать себе лишних проблем, он купил билет до Питера, позвонил Рудбою и попросил встретить. Тот не задал ни одного вопроса, не спросил, что случилось с жаркой страной и жарким романом, не предложил взять такси, не напомнил, что существует сапсан вместо самолета. Просто попросил скинуть номер рейса и точное время прилета.
Нельзя сказать, что вот такой разрыв с помощью смс разбил Мирону сердце, нет. Обидно, неприятно, да и жаль потраченного времени. Как обычно, в общем-то. В ответ он кинул равнодушное “ок”, потому что… ну а что еще надо писать в таких случаях? К тому же такие разрывы всегда удобней и проще, чем выяснение отношений, скандалы и выматывающие попытки начать все с чистого листа. Почему-то часовое интервью с наглым въедливым журналистом вывело из себя намного сильней, чем конец романа длиной в два года.
Слава, кажется, и сам пытался в музыку несколько лет назад, но у него ничего не вышло. Поэтому и занялся тем, что выходило лучше, - критикой других. Он сейчас был на какой-то невероятной волне популярности, высказывал свое ценное мнение по любому поводу, звал к себе самых противоречивых и известных. И Мирона, конечно же, звал. Долго. Упорно. Без особых успехов. Потому что ему нечего было сказать людям сверх того, что он говорил у себя в твитере, если честно. Рассуждать о политики? О женщинах? О судьбе рэпа? Нахуй. Смотрел видео Гнойного, конечно, но давать интервью не хотел принципиально. А потом у Мирона случился альбом, который должен выйти в феврале. Наконец-то. Впервые за пять лет. Выстраданный, сложный, не очень любимый. Так что Илья настоял, уговорил. Мол, мало ли, как пойдут продажи, всегда нужно соломку стелить. Интервью с Гнойным наделает много шума, почти наверняка побьет рекорды по просмотрам и выведет новый альбом в топ айтюнса, даже если там будет откровенное дерьмо. Мирону, когда он впервые услышал все эти доводы от Ильи, хотелось спросить: неужели ты настолько в меня не веришь? Но он только обреченно кивнул и согласился. Потому что и сам в себя и свое детище не очень-то верил.
Сначала, когда они только-только встретились, Слава Мирону даже понравился. Умный, ироничный, нарочито ленивый и расслабленный, он притягивал к себе внимание. Много и часто улыбался, смешно и остроумно шутил, вел себя, как человек, знающий, чего хочет от жизни и себя самого. У Мирона даже мелькнула мыслишка после интервью позвать его выпить чего-нибудь, раз уж поездка отменилась. Слава не был его типажом, хотя мужчинами он тоже частенько увлекался, но понравился чем-то, зацепил. Эмоциональностью и жаждой жизни, наверное. Тем, чего Мирону очень не хватало последнее время.
Но все эти мысли – про возможность продолжения вечера – испарились буквально через три минуты после того, как началось интервью и включилась камера. Славы больше не было. Был Гнойный - ехидный, жесткий, беспощадно честный. Он задавал Мирону те вопросы, за которые в приличном обществе можно получить по ебалу. Он спрашивал о том, о чем даже лучшие друзья не спрашивают. Он лез туда, куда Мирон и сам себе лезть запрещал. Когда Гнойный приступил к обсуждению альбома, демку которого ему, конечно же, скинули заранее, интервью стало просто невыносимым. Слушая про вторичность и лишнюю надуманность, про банальщину и громоздкие рифмы, Мирон даже возразить ничего не мог, потому что в глубине души был согласен во всем. Он не любил этот альбом, не хотел его писать, не видел в нем необходимости, но сдался, не настоял на своем. И именно поэтому кивал, вяло отбривал грубые ядовитые фразочки, зевал и даже не пытался оправдаться и отстоять свою работу. Мирону было прекрасно видно, как Гнойный злился по-настоящему, ждал от него совершенно другого. Не пассивной скуки и согласия, уж точно. Сквозь маску жесткого журналиста с каждым словом все больше и больше проглядывал обычный разочарованный человек с неоправданными ожиданиями. Ему, вот этому Славе, можно было рассмеяться в лицо и объяснить, что он, Мирон, ничего ему не обещал, ничего ему не должен. Даже если при знакомстве они оба задержали руки друг друга намного дольше, чем того требует обычное рукопожатие.
Сейчас, затягиваясь сигаретой в совершенно не предназначенном для курения месте, Мирон чувствовал странное удовлетворение. И от того, что сумел вывести Гнойного из себя, хотя тот и держал лицо до последнего. И от того, что услышал от другого человека собственные мысли насчет альбома, пусть и высказанные не очень-то корректным образом. Илья звонил уже раз пять, Женя – дважды. Но разговаривать с ними не хотелось. Может, хоть сейчас они смогут взглянуть на Мирона и его последнюю работу трезво, без любви и слепой веры. Взглянуть не как друзья, а как директор и менеджер, блядь.
Максимум через час нужно выдвигаться в аэропорт. Даже с учетом того, что Шереметьево отсюда находилось не слишком далеко (по Московским меркам, конечно же), предпраздничный ад на дорогах просто не даст добраться быстро. В Питерской квартире есть все необходимое на первое время, так что Мирон даже не собирался заезжать за вещами. Там все еще пахло чужой уже женщиной, там все еще лежали ее тряпки, косметика, обувь в диких количествах. Не хотелось все это видеть.
Дав себе еще полчасика и пообещав, что потом обязательно найдется и попросит Илью отвезти его в аэропорт, Мирон затушил сигарету о пушистый сугроб, растер окурок о каменную колонну. Нецивилизованно, невоспитанно, да и похуй. Еще пару-тройку лет назад ему срать было на все эти правила и приличия, так зачем сейчас выебываться? Он вообще тогда был честней, откровенней. И талантливей, да.
За спиной хлопнула дверь, и вдруг сильно запахло кофе. Мирон сразу решил, что это Женечка его все же выследила, да принесла свой правильный слабенький кофе с молоком и заменителем сахара. Но, обернувшись, Мирон Женечку не нашел. Зато нашел Славу с картонной подставкой для кофе, заставленной стаканами.
- Не знал, какой ты пьешь. Взял разного.
На Славу – или Гнойного – никакой обиды не было. За те годы, что Мирону не удавалось написать ничего толкового, он уже привык к людям, которые чего-то от него ждут, а потом пылко и страстно ненавидят. Воротить нос от кофе не хотелось: пусть здесь и не питерский пиздец с погодой, но руки на легком морозце начали леденеть. Мирон подошел к Славе, заглянул в один стакан, в другой, вылил эспрессо в капучино, сыпанул сахара из пакетика и отпил. Охуеннно. Слишком крепко и слишком сладко, но как же вкусно, а.
- Это вместо извинений? Прости, это всего лишь работа, ничего личного, без обид, бла-бла?
- Да нет. – Слава хохотнул, забрал один из оставшихся стаканов, тоже смешал его с содержимым другого. – Какое уж тут “ничего личного”? Ты мне этим говном в душу плюнул. Я тебя так ждал, вот, думаю, наконец-то! Столько писал, столько готовил! Там же шедевр! А тут… Хуйня у тебя, а не альбом, Мирон Яныч.
- Знаю.
- Так зачем на релиз согласился?
Мирон только плечами пожал. Этот Слава не был кем-то, заслуживающим объяснений и оправданий, наверное, но и посылать его не хотелось почему-то. В кармане завибрировал телефон, но Мирон даже доставать не стал, сбросил, не глядя. А Слава вдруг психанул. Кинул картонку с кофе на припорошенную лестницу. Один из стаканов открылся, и на снегу тут же растеклось некрасивое темное пятно. Мирон попытался придумать, на что оно похоже, но теста Роршаха не вышло: кроме грязной лужицы ничего разглядеть не удалось. Зато удалось услышать про себя много нового. Если до этого он думал, что на интервью Гнойный не деликатничал, то сейчас тот окончательно перестал себя контролировать. Придвинулся непозволительно близко, навис, пользуясь своим выдающимся ростом, и начал высказывать Мирону, видимо, все наболевшее.
Сначала это было чуточку обидно, потом стало смешно. А под конец, когда Слава начал перечислять все проебы “великого Оксимирона”, кажется, по третьему кругу, Мирон понял, что не хочет в Питер. Он понял, что ему явно не хватает в жизни таких людей – которые выливают ему на голову свое мнение, не спрашивая разрешения, и которые вторгаются в личное пространство, потому что так хотят. Такого Славу вдруг захотелось до покалывания в кончиках пальцев и до горячей щекотки в животе. Нахуй Питер.

Мирон, Слава.

- Нет никого страшней, чем фанат, разочарованный в своем кумире, да? – Мирон оборвал чужую речь на полуслове. Слава тяжело дышал, облизывал губы и смешно морщил кончик носа.
- Типа того. Я, может, из-за тебя во все это и вписался.
- В свою блогерскую журналистику? Я-то тут причем?
Слава заметно стушевался. Растер раскрасневшееся лицо ладонью, и Мирон внезапно заметил, какие у него красивые широкие скулы, какие глаза интересные, раскосые и яркие. Вроде общались больше часа, лицом к лицу, а заметил только сейчас.
- Несколько лет назад я писал свое. Рэпчик. Для себя и для узкой тусовки. И понимал прекрасно, что мой андер тебе никогда нахуй не сдастся. Что ты меня никогда не заметишь. Пошел другим путем.
- Даже так?
- Даже так.
В парке через дорогу громко заорал ребенок, потом сразу же другой. Слава вздрогнул, перевел взгляд куда-то Мирону за плечо, потом и вовсе зажмурился на долгие секунды. Он что-то думал про себя, решал нечто важное. Не надо было уметь читать мысли, чтобы это понять. Мирону даже показалось, что все, момент упущен. Что Слава сейчас развернется и уйдет переваривать свое разочарование в кумире наедине, но тот все же отмер, открыл глаза.
- Когда ты согласился на интервью, я порвал со своей девчонкой. Просто… бам! И все. Три года в пизду. А ведь у меня уже колечко прикуплено было, прикинь?

От фанатов надо держаться подальше. Это Мирон усвоил давно. Мило улыбаться, давать автографы, отвечать иногда в твитере, изредка соглашаться на фото. Но не подпускать близко, не выслушивать истории их одержимости, влюбленности и всего остального. Это было против правил, это было бессмысленно. И это могло быть опасно. Как здорово, что сегодня Мирону стало поебать на все правила, доводы разума и возможные опасности.
- Так ты из тех фанаток, которые не только разочаровываются, но и дрочат на кумиров? Да, Слав?
- Иди-ка нахуй, а?
- Долго мечтал это сказать?
- Очень.
Славе шла такая улыбка, мягкая, хитрая, отражающаяся в глазах. Он, наверное, чувствовал себя не очень-то в своей тарелке, после таких-то признаний, но старался не показывать, так и смотрел на Мирона сверху вниз, но совершенно не высокомерно.
- А меня вот сегодня дева моя бросила. Смс мне написала, что сваливает с другим мужиком в Рим.
- Наверное, альбом твой послушала.
Мирон громко заржал, неожиданно сам для себя, и почувствовал, как его захлестывает глупым, совершенно неуместным предвкушением праздника. А у Славы подрагивали губы. Казалось, он сам не верил в происходящее, сам не верил, что его все еще нахуй не послали. Что с ним разговаривали, что его слушали, да еще и над шутками смеялись.
- Вряд ли. – С трудом успокоившись и отдышавшись, Мирон достал телефон и кинул короткое сообщение Илье. – Ей похуй на мою музыку и мой альбом.
- Не похоже, что ты сильно расстроен. - Мирон не ответил. Жестом предложил Славе сигарету, дождался отрицательного кивка и закурил сам. – Зато похоже, что мы оба жалкие одинокие мужики, оставшиеся без каких-то планов на праздники.
- И мы оба ненавидим мой альбом!
- Значит, будет, о чем поговорить.
- Зовешь меня встречать с собой Новый год? – Любоваться на Славу, которого раздирают противоречия, оказалось приятно. Мирон понятия не имел, что он там себе думал, о чем спорил с собой и в чем убеждал, но уже знал, какой будет ответ.
- Вроде того.
- Вроде того?
- Да. Зову. – Слава не сказал, почти выдохнул. И сразу как-то успокоился, улыбнулся уверенно и нагловато, отчего у Мирона сердце с ритма сбилось. - Правда, хата у меня не огонь. У друга пока живу, не нашел новую еще.
- У друга?
- Его нет сейчас, только после праздников вернется.
Мирон сделал вид, что задумался, а потом стал медленно, тщательно расправлять Славе мех на капюшоне, стряхивать редкие снежинки с плеч, разглаживать несуществующие складки на куртке. Слышал, как чужое дыхание сбивается. Видел, как легонько розовеют острые скулы. Слава, бедняга, даже дышать боялся, только моргал часто-часто и губы облизывал. А потом перехватил левую руку Мирона где-то недалеко от своего громко стучащего сердца и легонько сжал.
- Ну раз только после праздников, то поехали, что ли?
Слава кивнул, провел своими прохладными пальцами Мирону по костяшкам, скользнул дальше, под манжет куртки, и тихо сказал “поехали”. И стало как-то не до провального альбома и провального интервью, не до опустевшей квартиры и неустроенной жизни. Новый год же? Когда, если не сейчас совершать глупые необдуманные поступки, правда?

Охра, human!Гриша

Праздники Охра не любил. Люди вели себя мерзко и глупо, радовались бессмысленным обещаниям в телевизоре, вбухивали в праздник сумасшедшие бабки, а потом ныли, что жить не на что. А еще за выходные скапливалась тонна работы, которую можно было бы выполнять в нормальном, привычном темпе, но нет же: народу надо уйти в загулы под елки, чтобы потом с горящими задницами хвататься за все одновременно и жаловаться на цейтнот.
На стене жизнерадостно и раздражающе мелькали огоньки гирлянды, а за окном света белого не видно было из-за густой снежной пелены. Мести начало еще днем, а сейчас, к концу дежурной смены, стихия окончательно разгулялась. Евстигнеев еще раз с тоской окинул взглядом цветные переливающиеся лампочки и тяжело вздохнул. Отключить бы гирлянду к хренам, да как-то не хотелось хозяйничать в чужом кабинете. У него-то никаких глупостей и елочек с мишурой не стояло, конечно, а вот приемный покой кто-то украсил от души и с размахом.
Телефон коротко брякнул сообщением. Ванька все не успокаивался, зазывал в бар после смены, но даже от одной мысли двинуть не домой, а в шумную компанию, Охра скривился. Он и так-то не сильно жаловал людей. Пьяных, шумных, разгоряченных предвкушением праздника, – тем более. Тащиться несколько часов через пробки, чтобы потом зевать и с трудом удерживать вежливое выражение на лице? Нет, увольте.
Он нажал на кнопку, отвечающую за вызов пациента, и поправил маску. Не то чтобы очень уж боялся инфекций и живучего питерского гриппа, но так вероятность быть узнанным очередной фанаточкой своего не в меру популярного братца, все же меньше. Сам он уже давно не видел между собой и Ванькой никакого сходства, даром, что близнецы: доктор Евстигнеев лет как семь не позволял себе красить волосы в дикие цвета и носить спортивные штаны с мотней до колена, например. А вот люди, не знающие, что у того-самого-Рудбоя есть брат, периодически приставали.
От мыслей отвлек скрип открывающейся двери. В кабинет, припадая на левую ногу, зашел парень. Он по-хозяйски осмотрелся, проковылял до стула для пациентов и шлепнул на стол тонкую папку из регистратуры. Охра с тоской проследил грязные потеки от обуви на полу и подтянул к себе историю болезни. Светло Григорий Иванович, двадцать полных лет.
- Здравствуйте. Что у вас?
- А у вас?
Евстигнеев поднял на пациента взгляд. Парень был симпатичный, интересный такой. Круглолицый и с густой копной светло-рыжих, золотистых почти, волос. А еще с веснушками на носу, бледной кожей, нахальной улыбкой и круглыми желто-зелеными глазами. От улыбки у него обнажилась белая кромка зубов, мелких и ровненьких, а на левой щеке образовалась ямочка. Григорий Иванович явно внимание к своей персоне любил: под пристальным тяжелым взглядом не только не смутился, но и наоборот весь как-то расцвел.
- А у меня двадцать шестой пациент. Так что если у вас все в порядке, освободите кабинет. Людям помощь нужна, а вы мое время тратите.
- Эй, мне тоже нужна! Давай, на “ты”? Я - Гриша! – Он протянул ладонь для рукопожатия, но Охра демонстративно уткнулся в историю болезни.
- Рад за вас, Гриша. Так что с вами стряслось? Или дальше паясничать будете?
Гриша громко фыркнул, почти обиженно, но на вопросы отвечать начал. С крыши гаража спрыгнул, сам. Подумал, что будет весело, да и снега навалило за день до хрена, мягко падать. Весело, конечно, было. Сначала. Потом оказалось, что под снегом лежала битая бутылка, на которую пацан благополучно напоролся бедром.
- Ходить сам могу, но больно – пизд… - Он вовремя заткнулся, но виноватым не выглядел совсем. – Вы же меня подштопаете, правда? А то у меня сегодня Ваня приезжает. Расстроится. И уши надерет.
- Ваня? – Вопрос вырвался сам собой так быстро, что Евстигнеев даже среагировать не успел.
- Ага. Опекун мой. Он в командировку летал, на праздники вернется, потом опять умчит, в Москву. – Гриша разулыбался еще шире. А Охра почему-то подумал, что тысячу лет уже не общался вот так с симпатичными парнями с ямочками и желто-зелеными глазами. – То есть бывший опекун. Так-то я уже совершеннолетний, и он мне скорей как старший брат. Но фамилию Ванину себе взял. И отчество.
- А у меня брат тоже Ваня.
- Вот видите, доктор, как у нас много общего? - От мягкого мурлыкающего тона Евстигнееву вдруг жарко стало. А Гриша отошел к кушетке и начал раздеваться. Беззастенчиво, не стесняясь. Сначала скинул ботинки с бахилами, которые совсем не спасали от грязи и мокрого снега, а затем и джинсы принялся стягивать. Он постанывал сквозь зубы, видимо, порез беспокоил, но все равно улыбался и кидал на Охру хитрые взгляды.
Евстигнеев буквально силой себя заставил отвернуться и пойти к раковине. Пока мылил и вытирал руки, перчатки натягивал и сбрызгивал дизраствором, все никак не мог вспомнить, когда у него последний раз отношения нормальные были. Да что там отношения? Даже перепихи разовые на ум не приходили. Может, и стоит после смены выбраться куда-то? А то на пациентов уже засматриваться начал.
Хотя пациент был не против. Явно. Гриша не только штаны стянуть успел, да еще и на кушетке разлегся, вытянулся в полный рост. Лежал, потягивался и улеченно разглядывал мерцающую на стене гирлянду. Охра пробежался взглядом по крепким длинным ногам, не тощим и кривым, а красивым, ладным. С плотными бедрами и рыжими густыми волосками. Вот тебе и дежурство в приемном покое под Новый Год, доктор.
- Можно было не ложиться.
- А вам что, жалко?
Евстигнеев решил не отвечать. Он отличный профессионал, хороший врач. И не будет капать слюной на жалкие провокации красивых рыжих мальчиков. Точно.
Порез оказался неглубоким, но рваным, неаккуратным. Зашивать и штопать там было нечего, но края стягивать и фиксировать все же пришлось. Пока дезинфицировал рану, Охра повторял про себя анальгетики на букву «М» в алфавитном порядке, чтобы хоть как-то отвлечься. Гриша отвлекаться от себя не позволял. Он громко протяжно вздыхал в ответ на каждое касание, ерзал и отстукивал пальцами какой-то веселенький ритм, иногда царапая поверхность кушетки. А Евстигнеев зачем-то успокаивающе провел по здоровому, целому бедру, когда все закончил. И сверху на стерильную повязку налепил детский пластырь с мордатым рыжим котом из личных запасов. Идиот. Непрофессиональный идиот со сперматоксикозом.