У автора лапки и он просит прощения, как может)
Отдельно - за то, что ударился в флафф, а не кинк. И за неумение в диалоги)

Фаллен летит с велосипеда по красивой, почти идеальной дуге: предательская выбоина в асфальте, весенний воздух, атмосферный музон в наушниках, усыпивший бдительность - и вот он из крутого велогонщика превращается в покорителя совсем уже нижних слоёв атмосферы.

Будь кто рядом, наверняка появилась бы тысяча угарных видео, фоток, сторис в инстаграм - восходящая звезда наебнулась, загадывайте самое сокровенное. Но в окрестностях полузабытого парка только сам Ваня, его несчастный велик и стремительно наливающееся алым колено, росчерки ссадин на ладонях, голени и даже немного на скуле. И мерзко пульсирует жаром локоть - будет большой, синий и болючий синяк, это точно.
И это, на самом деле, ужасно обидно и больно. И совсем чуточку - смешно.

Смешно; Фаллен смеётся больше нервно, чем сам над собой - ну, взрослый мужик уже вроде, а слёзы на глаза накатываются, совсем как в детстве - от резкой, ноющей, надоедливой боли, от досады на самого себя. Он перекатывается с живота на спину, чуть сгибая разъёбанную ногу, и смотрит в высокое питерское небо, словно вопрошая, почему он такой придурок.
Почему в городских службах такие придурки работают и не могут нормально уложить ёбаный асфальт.
Почему его угораздило втрескаться по самое не могу в придурка, к которому он сейчас вернётся в просторную, светлую хату, и его застебут до смерти.

Не зло, конечно. Рудбой не был совсем уж злюкой, просто ебашил всегда от сердца и души. Хоть на сцене, хоть в своих многочисленных проектах. И по жизни. Ляпал хуйню, ржал, ругался и ворчал, стебался над всем, что видел - не обидно, почти никогда не, но хлёстко и умело.
И вот именно сейчас Ваня, к стыду своему, хотел не стёба, а чтобы ласковая и крепкая рука подняла его с пыльного асфальта, приобняла за плечи и отвела домой, зализывать раны.

Но самостоятельные монстры не только скачут по сцене; как бы ни хотелось лежать под раскидистым клёном до позорной смерти, пришлось собирать себя в кучку, вставать, опираясь если только на святой дух и остатки самоуважения, и, шипя и хромая, как подстреленному солдату, поднимать велик и пиздовать до метро. Самостоятельно. Почти не театрально подволакивая ногу - ссадины, хоть и были поверхностными, жглись нещадно, мешая банально сгибать-разгибать суставы.

***

Пиздецом было даже не унылое шествие по длиннющим проспектам северной столицы; пиздецом было втаскивать велик на этаж по лестницам, потому что грузовой лифт сдох, как назло. Тяжёлые колёса ебашили по больным местам, и это выбило все остатки желания оборжать ситуацию с Ванькой - достать пиво из холодильника, благо, оно там всегда водилось - вкусно, с шипением пузырьков газа, открыть бутылку, и под первые глотки холодного, терпкого напитка так же вкусно и расслабляюще угорать над своим проёбом. Нет, Ване хотелось тупо упасть, распластаться в прихожей и стонать умирающим лебедем, а там - будь что будет.
Только вот с планами Фаллена МС никто считаться не собирался. Ни выбоина эта триждыблядская, попортившая ему весь кайф (и любимую толстовку! не говоря уже о конечностях!), ни не-совсем-рэпер Охра.

Рудбой вылез на грохот в прихожей и уже раскрыл рот - походу, он компенсировал молчанку в соцсетях потребностью комментировать и пиздеть обо всём на свете в реале, - но заткнулся почти моментально.
“Ваня Рудбой в ужасе”, - так бы назывался снимок, точно бы облетевший все интернеты за считанные секунды. Если бы Светло было до съемки, конечно. До запечатления всех эмоций, исказивших лицо его тёзки - от неприкрытой радости от возвращения блудного Фаллена до растерянности и, и да. Страха. Растерянности. И какой-то непрошеной, но всё равно впивающейся в сердце иглами нежности жалости.

***

-- Знаешь, Вань, я бы хоть каждую неделю с велика ёбался ради такого, -- шутит Ваня.
Потому что, судьба, наверное, над ним сжалилась. “Нахуй, настрадался уже”, - думает Всевышний. Наверное.
И посылает Ване Светло Рудбоя с перекисью в руке и упаковкой бинтов в зубах. И даже тяжелый, осуждающий его сейчас взгляд малину совсем не портит.

Рудбоевские руки - восьмое чудо света, не иначе. Помимо объективной привлекательности жилистых забитых кистей, подкачанных плеч и того, что эти руки умеют.
Умеют они многое - например, ладони у Вани сухие, пальцы в заусенцах, и ногти почти всегда немного неряшливо отросшие, но эти руки могут быть невыносимо нежными.
Ласковыми.

Аккуратно и бережно, почти невесомо касающимися ссадин пропитанной перекисью ваткой.

И Ваня любуется. Позволяет себе сбросить с плеч напряжение, досаду, даже на время забыть про боль. Просто смотреть, как Рудбой прикусывает свои крупные губы, сосредоточившись. Как качает головой - мол, ну как же ты так, Ванечка.

“Ну как же ты так, Ванечка”.
“Потерпи, Вань”.
“Подай бинт, у тебя под задницей”.

Светло с детства помнит - не обязательно заматывать каждую ранку наглухо, достаточно промыть и обработать обеззараживающим и оставить заживать и так, но он и правда готов каждую неделю падать откуда угодно. Ради этих грубоватых пальцев, нежно оглаживающих воспалённую кожу вокруг ранок, невесомого дыхания на коже и ощутимого - на сбитых коленях, он и вправду дует на раны после того, как заливает их шипучей и кусачей перекисью.

Ради ощущения тугой, но не давящей перевязки вокруг суставов, пробуждающей не совсем уместные, но не менее приятные от этого ассоциации. Как если бы этот самый Рудбой сейчас заматывал ему запястья за спиной…

Ради этого и ещё кучи причин, по которым он возвращается сюда, а не на съёмную хату.

-- Всё, болезный. Готово, -- Рудбой улыбается, задорно, светло и нежно, и Фаллен почти - но только почти - против воли подаётся вперёд, касаясь этой улыбки своими губами.
Чувствует, как широкая и горячая ладонь, лежащая до этого на не разодранном и замотанном участке голени, невесомо ползёт вверх, к колену, и выше, на бедро, под кромку джинсовых шорт. Как кончики пальцев проходятся по коже, как избегают больных мест.

Да, определённо. Нужно чаще выбираться на покатушки.

какая-то хрень с тире-дефисамии очень уж часто слово «сустав» не совсем в том смысле, что оно подразумевает)
и немного бросается в глаза, что фраза Ну как же ты так, Ванечка повторяется

я делал-делал эту зарисовку и наконец доделал. заказчик, прости, я проебал заявку где-то по дороге и развернул все себе в угоду. лапки-неопытность, хоть это и не оправдание)

Светло переступает порога дома, слыша, что Рудбой возится на кухне: вряд ли готовит (что там готовить — все же с собой взяли), но, может, накрывает на стол. Два дня в Ленобласти — спасибо рудбоевским знакомым за коттедж под Пушкиным — идеально в то время, когда питерское лето из холодного и дождливого превращается в то душное и пыльное, которое переносить еще сложнее. Рудбой выглядывает из-за двери на шум и округляет глаза.
- Ваня, это че?
- Упал.
- В смысле, блять, упал, ты же нормально с великами?
- Я сторис записывал, как правильно ехать с горы. Ну, еще пел. Оно, кстати, отправилось, можешь гля...
- Ваня, блять! - Рудбой подлетает и оглядывает Фаллена с ног до головы. Ну да, видок не очень: левое колено разодрано, как и локоть, ссадины на предплечье и немного — на костяшках пальцев: руль вывернулся в сторону и соприкоснулся Ваня с землей одним боком. Впрочем, правой коленкой он ударился о раму, и на внутренней стороне наливался синяк. Ну и шмотки, конечно, пополам измазаны в зелени и какой-то дорожной пыли: любимую футболку жаль больше всего, а вот джинсовым шортам ничего не будет. Неприятно, щиплет и саднит, колени — чувствуется уже — будут болеть еще пару дней, но в целом, что он, с великов не падал?
- Ты в норме? - Рудбой выглядит чуть испуганно, - точно ничего не повредил?
- Колени ушиб, но хуйня, правда. Жалко только, в воду лезть будет ебано, мы ж купаться хотели.
- Надо обработать, - Рудбой, вроде, успокаивается, только взгляд какой-то слегка пришибленный и нечитаемый.
- Нет! - вот этого Ване не хватало, он, конечно, не нежная снежинка, упал и упал, но добровольно лить щиплющие жидкости на ранки — спасибо нахуй. - Я водой уже промыл и хватит, заживет.
- Из умывальника на улице? Она ж грязная, Вань. - Рудбой неуверенно берет Фаллена за здоровую руку и ведет на кухню. Пальцы у него тихонько подрагивают или Ване показалось? - Сиди тут, я в тачку за аптечкой.
Возвращается он через минуту. Ваня сидит на табуретке и замечает боковым зрением, как Рудбой замер на пороге на пару секунд и чуть слышно выдохнул, прежде чем подойти к столу. Будто в руки себя берет: что-то явно не так, кровь ему, что ли, не нравится? Это со стороны Рудбой смелый и жоский, а на деле часто что-то такое доставляет ему дискомфорт. Тем не менее, из аптечки он достает перекись и вату. Зеленки там не предполагается, но есть йодный карандаш. Рудбой садится перед Фалленом на колени, разведя их немного для устойчивости, кладет руку на бедро, второй подносит к левой ваниной коленке пластиковый флакончик с перекисью, собираясь лить ее на рану. Фаллен дергается и перехватывает запястье:
- Вааань, может, нахуй? - он кривит лицо и чуть заметно ноет, - Оно будет щипать, ненавижу.
- Да че ты, не ссы, это ж не спирт, - Рудбой пытается улыбнуться, смотрит странно, но успокаивающе гладит ванино бедро, - давай, это быстро, - и тихо выдыхает.
“Кто из нас еще больше ссыт”, - проносится в голове у Вани.
На колено льется перекись, она пузырится и шипит, а Фаллен дергает ногой и издает жалобный стон. Рудбой в ответ на это дует на ранку, но больше ничего не говорит, только мягко проводит рукой по голени снизу вверх. Следом обрабатываются локоть и костяшки: ладони у обоих чуть влажные, видимо, от беспокойства. Ваня шипит и так же дергается, получая от Рудбоя тихое “все-все” и секундный поцелуй по центру кисти.
Пытается протестовать хотя бы против йода, но Рудбой на него не смотрит, продолжает свое занятие медленно и нежно, несмотря на подрагивающие пальцы и периодически неровное дыхание.
У Вани стойкое ощущение того, что Рудбою почему-то некомфортно, но тот крепится и пытается это скрыть: прячет глаза, как бывает, когда он пытается что-то утаивать, потому что взгляд почти всегда его выдает. Ну досталось человеку такое выразительное лицо, на котором обычно написаны все эмоции. Но тут Рудбой старается, тщательно контролирует - видно - свои движения, и Фаллен, даже внимательно наблюдая, не может понять, в чем дело.
Рудбой, тем временем, заканчивает с йодом и обводит ссадины на локте пальцами, едва-едва касаясь кожи. Наклоняется, чтобы подуть еще раз, а потом медленно целует коленку совсем рядом с царапинами: не просто касается губами, а целует, оставляя влажный след и вызывая у Вани приятные мурашки и холодок в районе поясницы. Рудбой вдыхает носом глубоко, проводя им вверх до кромки шорт. Наконец поднимает глаза на Ваню, смотрит вот так, снизу вверх. С ужасом и каким-то странным восхищением.
До Фаллена наконец доходит. Он шепчет:
- Иван, ты грязный извращенец, знаешь это? Тащишься, да?
Рудбой опускает голову Ване на бедро, выдыхает, снова поднимает взгляд:
- Вань, охуенно выглядит, - будто кается. Нежно прикасается ко второму колену - кожа там почти не повредилась, только немного сошел верхний слой, но уже налился синяк - аккуратно, не дыша, обводит его. Рудбой приподнимается на коленях и прижимается пахом к ваниной голени. У Вани внизу живота начинает зарождаться возбуждение: а, вот и все ответы. Рудбоевский стояк обычно не запалишь из-за длиннющих футболок, и сейчас Ваня тоже не увидел, а почувствовал вставший член. Рудбой, видимо, не удержался и легко толкнулся бедрами вперед, притираясь.
- Вань, - голос едва слышен, - можно?
И это выбивает воздух из легких, потому что Ваня знает, что входит в это рудбоевское “можно”. Можно, у Вани сейчас будет самый нежный и долгий секс? Можно, его вылижут целиком, доводя до предоргазменной дрожи влажными движениями языка вокруг входа? Можно, Рудбой уделит внимание каждому сантиметру ваниного тела, будет бесконечно ласкать и войдет в него только после сорвавшегося с фалленовских губ “Ваня, блять, я прошу тебя”?
Фаллен кивает и тут же оказывается ведомым в сторону спальни. Он предвкушает осторожность, с которой с него будут снимать одежду, стараясь не задеть ранки. Почти-ненормальную чувственность и внимательность, с которой его будут трахать так, чтобы Ваня терялся в удовольствии и похуй, что поза для Рудбоя неудобная.
Когда тот находится в таком состоянии, более-менее равноправный обычно процесс превращается в ебучее шоу “вытрави из Фаллена всю душу охуительным сексом”. Сам Рудбой, кажется, догоняется больше Ваниными эмоциями, чем физически, и себе позволяет спускать только под самый конец и без особого участия Фаллена: тот к этому моменту обычно уже не способен на какую-то активность. Так что сейчас, падая под тяжелым взглядом на расправленную кровать, Ваня уже заранее доволен тем, что Рудбоя так сломали его разбитые коленки.