Что там говорить — задним умом все крепки. Не стоило останавливаться в Яблонном на ночь, по-хорошему, вообще надо было стороной село объехать. Конечно, по всем данным от линии фронта оно далеко было, да только кто сказал, где эта самая линия проходит-то? Кругом красноармейцы гоняются за бандами, банды за красноармейцами, да между собой еще все успевают собачиться...

Но Ваня устал — шутка ли, почти сутки на ногах, на коне, точнее. Донесение от товарища Федорова надо было, конечно, срочно доставить, однако Ваня чувствовал — еще немного и он упадет замертво. Уже собирался искать место для ночлега, где-нибудь возле реки, как выехал из леса прямиком к селу. Языком досадливо цокнул — значит, сбился кое-где в пути, хотел село подальше объехать да не вышло…

Откуда-то потянуло запахом съестного, да так, что Ваня едва не взвыл — ну что ж, блядь, за наказание? С утра кишка кишке дулю крутит, а тут кулешом тянет…

— Ты, хлопчик, чей?

Рука у Вани дернулась к маузеру, едва сдержался. Возле небольшого костерка на опушке леса сидел седой старик, ложкой в котелке ковырялся. Ваня попытался вспомнить, кто в последний раз село брал, да так и не смог.

— По виду, вроде, красный, — дедок неспешно потыкал ложкой в котелок. Шумно отхлебнул и довольно покивал. Ваня невольно сглотнул слюну, в животе громко заурчало.

— А если я и красный, отец, то что? — настороженно спросил он.

Дедок пожал плечами, подвинулся на кожухе, похлопал рядом с собой.

– То скажу, садись, поешь хоть горячего. Тьфу ты, господи прости, раньше все люди как люди были, а теперь что? Как редиска в огороде – красная, белая да зеленая…

Ваня, помедлив, спрыгнул на землю, хлопнул Арапко по крупу, отправляя пастись, уселся рядом с дедком. Достал кисет с махоркой, протянул старику, тот довольно покряхтел, принимая угощение.

— Зеленые, значит, у вас тоже были?

— А как же, — охотно ответил дед, доставая пару горбушек хлеба. Ваня, хлопнув себя по лбу, вскочил и торопливо полез в седельную сумку, достал холщовую тряпицу, где бережно была завернута соль да пара кусков сала, так что ужин царский вышел. Да и вечера такого тихого Ване давно не выпадало, словно опять он, сопляком еще, с дедом в ночное отправился, мирный запах костра и скошенной травы совсем, видать, в голову ударил, если он так расслабился и согласился на ночлег.

— Там, вон, на окраине сеновал стоит, чуешь? Вот прям там и устраивайся, это моего внука, никто не потревожит.

— Да я и тут могу…

— На сеновал иди, говорю, ночью дождь будет, у меня с утра кости ломит. А конь тут пусть пасется, с нашими, если не боишься, что сбежит…

— Не сбежит, — Ваня потянулся всем телом, с наслаждением предвкушая, как упадет сейчас в душистое сено и поспит часа четыре… или даже пять, — он умный коняка. Спасибо за хлеб-соль, отец, и за ночлег спасибо.

Дедок махнул рукой — мол, пустое, набивая трубку.

На сеновале Ваня счастливо втянул запах сухого разнотравья, постанывая от удовольствия стащил сапоги, разделся до нижней рубахи, и рухнул навзничь в мягкое, раскинув руки. Бездумно поднес к глазам горсть сухих былинок — баб-Нюра даже в таком полумраке смогла б скоренько рассказать, что за травы тут да от чего помогают… Мечтала, как Ваня придет из плаванья, как женится, наконец, она невестку научит, как травками от живота, от сердца да прочего лечить, правнуков нянчить будет… Не довелось. Не дождалась баб-Нюра внука, Ваня ей привез китайский шелковый платок, порадовать хотел. Платок в гроб положили.

Глаза слипались, сквозь накрывающий ватным одеялом сон Ваня услышал, как по деревянной крыше сеновала забарабанили капли, сначала редкие, потом всё чаще и чаще, и улыбнулся — не наврал дедок про дождь-то.

А во сне Ваня опять палубу драил. Ох, и не любил он этот сон. Не к лицу бравому революционному матросу в бабкины бредни и сны верить, товарищ Федоров на смех бы пустил… Только Ваня по горькому опыту знал: драишь во сне палубу — с утра неприятности будут, до вечера не разгребешься.

Проснулся, головой потряс, прогоняя сон, шепнул, как баб-Нюра учила “Куда ночь - туда и сон”. Прислушался. Вокруг было тихо-тихо, только петухи певуче перекликались из одного конца села в другое.

Ваня подхватил сапоги с шинелью, вышел из сеновала, чтобы на улице травинки вытряхнуть из одежды, да одеться-обуться. И так и замер на пороге с сапогами да шинелью в руках.

А на него четверо мужиков в барашковых кубанках и ружьями за плечами уставились во все глаза. Ваня спросонок даже поздороваться хотел, почудилось, что свои до села добраться каким-то лешим успели, зря товарищ Федоров ему своего лучшего и самого быстрого коня давал… А потом Ваня разглядел на плечах у одного из мужиков блеснувшие золотом погоны.

Тело быстрее отреагировало, чем даже Ваня сообразил — будто само метнуло сапоги в казаков, хотело рвануть к лесу, там на коня… Да не успел, по затылку чем-то огрели.

Очнулся Ваня от того, что на него лилась вода, неизвестно откуда, и в нос, и в глаза, и за шиворот. Выругался, попробовал вскочить — да куда там, со связанными руками и ногами не больно-то попрыгаешь. Ваня огляделся — вроде бы у колодца лежит, а вокруг несколько человек скалятся.

— А, ожил! — в бок кто-то больно пнул. — Большевистская морда! Вставай давай.

Ваня с трудом поднялся — ну не в ногах же у этих тварей валяться, в самом деле. Один из тех, что его схватили, самый мелкий, сопля соплей, гордо рассказывал про поимку диверсанта.

— К Светло его ведите, чего с ним чикаться, пусть он и разбирается. И развлечется заодно, — лениво протянул один из старших казаков.

У Вани от этих слов внутри всё сжалось. Слышали он про этого самого Ванечку Светло, а как же... Правая рука атамана Замайского, к которому мужики стекались со всех окрестных деревень и хуторов, считая его лозунг самым подходящим обстановке — на знаменах его отряда было написано: “За справедливость! За Советы без комиссаров, ЧК и жидов!”. Замайцы действовали умело, налетали внезапно, уходили быстро. Они неожиданно врывались в занятые красными деревни и изуверски вырезали всех бойцов, не щадя никого. Особенно лютовал Светло. Про то, что он вытворял с попадающими к нему в лапы, в деревнях даже мужики рассказывали шепотом и крестясь. Рассказам можно было бы и не верить — да только Ваня лично видел тела и забыть увиденного не мог, как ни старался.

На Светло посмотришь и ни в жизнь не догадаешься, что перед тобой жестокий палач. Черная косоворотка походила на подрясник и перед тобой будто семинарист или безобидный дьячок из сельской церкви, да только Ваня посмотрел в чужие глаза и внутри похолодело. Он мало чего в своей жизни боялся, но от этого неподвижного, словно подёрнутого льдом, взгляда ему стало не по себе.

— Лазутчик, говорите, — задумчиво проговорил Светло, рассматривая Ваню. — И к нам вынюхивать всё полез прямиком в матросской шинели и фуражке со звездой. А на дурачка вроде не похож.

Замайцы заржали. Светло тоже улыбнулся, мягко и почти застенчиво.

— Одиночный всадник тут либо дезертир, либо гонец. Только дезертир первым делом избавился бы от документов, и звезду с фуражки скрутил. А то вместе с фуражкой бы выкинул. А у тебя всё на месте. И коня своего едва не загнал, а конь хороший... Куда так торопился-то?

Ваня молчал. Светло рассеянно почесал за ухом кота, заскочившего к нему на лавку и кивнул Ваниным конвоирам:
— На кузню его тащите, там поговорим.

Как и все деревенские пацаны, Ваня в детстве за честь считал помочь местному кузнецу, если тот просил, никогда суеверного ужаса перед кузней не испытывал, но тут у него поджилки затряслись, когда его завели в полутемное строение. Уж больно тут пахло мерзко, видать, давненько скоты тут себе пытошную устроили. Ваню споро подвесили за связанные руки на какой-то крюк, чисто барана на бойне, стоять вроде можешь, только опереться всем весом не получается…

Светло остановился перед ним, какое-то время оценивающе его рассматривал, потом негромко спросил:
— Ты же знаешь, кто я? Слышал?.. Ну?

— Про то, что ты животное, каких поискать еще? — осведомился Ваня. Уж больно уесть хотелось гадину. — Да все слышали.

— О, наконец голос подал! — разулыбался Светло. — Что ж, значит, можно обойтись без расшаркиваний и перейти к делу. А дела твои, дружок, не очень. И у тебя две дороги есть: или ты послушно отвечаешь на все мои вопросы и получаешь пулю в лоб, или будешь упрямиться, я тебя выверну наизнанку и ты всё равно заговоришь.

— У меня дед говорил: не хвались, идучи на рать, а хвались идучи сссс… Обратно.

Светло равнодушно пожал плечами.

— Это не похвальба, это констатация факта — слышал такое слово? Ты у меня будешь не просто говорить – петь, сам же спросишь, не следует ли сплясать, а еще через пару часов ты мне сапоги лизать будешь, умоляя выслушать. Не скажу, правда, что это мне доставит удовольствие…

Ваня заржал в голос, стараясь, чтобы смех его звучал как можно ехиднее. Замаевец в ответ улыбнулся своей невозможной застенчивой улыбкой, подошел ближе, доставая нож из сапога, и резко, но неглубоко ткнул острием в бок, царапнув по ребру. Умело так, чтобы ничего важного не повредить. А потом еще ногтями в порез залез. Ваня невольно зашипел, закусив губу. Светло мечтательно улыбнулся, прикрыв глаза, вслушиваясь в Ванино шипение.

— Просто чтоб ты знал: последние пара месяцев — не лучшие в моей жизни. А вчера и сегодня так вообще паршиво, мне пришлось с парочкой дезертиров разбираться, мы попали под ливень, я устал и хочу есть… Так что, матросик, я заслужил небольшое развлечение. И буду весьма разочарован, если рот ты раскроешь раньше, чем через час.

— Просто чтоб ты знал: последние пара месяцев — не лучшие в моей жизни. А вчера и сегодня так вообще паршиво, мне пришлось с парочкой дезертиров разбираться, мы попали под ливень, я устал и хочу есть… Так что, матросик, я заслужил небольшое развлечение. И буду весьма разочарован, если рот ты раскроешь раньше, чем через час.

— Постараюсь, — процедил Ваня, коротко и часто дыша. Светло махнул Ваниным конвоирам, небрежно так, мол, не задерживаю. Такой спокойный привычный жест, словно с рождения приказывать привык. Купеческое отродье, что ли?

— Я в тебя верю. — Светло обошел Ваню, подцепил ножом полотно рубахи, дернул вниз, обнажая спину, Ваня невольно поежился от прикосновения прохладных пальцев к спине.

— Откуда это? — помолчав, спросил Светло с восхищением в голосе, завороженно водя пальцами по разноцветным узорам на Ваниной спине.

— Через часик, может, скажу. — Ваня коротко засмеялся. Японский порт, в котором Ваня когда-то набивал рисунок, казался отсюда совсем далеким. Он дернул плечами, пытаясь сбросить трогавшие его чужие руки, но ничего не вышло.

— Жалко портить, — с явным сожалением в голосе, наконец, сказал Светло и Ваня едва подавил вскрик от вонзившегося под лопатку кончика ножа. Кричать от такого совсем уж совестно было, он мужик, а не гимназистка же, но эти мелкие, похожие на булавочные уколы были неожиданно мучительными.

— Я так и думал, — от очередного укола ножом Ваня прикусил губу, на лбу выступила испарина, — что ты из мясников. Был у нас в деревне один, ножом толщину шкуры у свиньи проверял. Не батька твой, случаем?

Светло неуловимым движением оказался перед Ваней, больно дернул за волосы, заставляя наклониться к себе и вцепился зубами со всей силы Ване в щеку, так, что тот заорал, уверенный, что тот сейчас кусок откусит. Откусить не откусил, но больно было так, что в глазах потемнело.

Светло улыбнулся, все также застенчиво, в сочетании с измазанным в Ваниной крови ртом это смотрелось так, что Ване захотелось перекреститься, жаль, руки связаны были. Но молитовка “от злых людей” сама в голове промелькнула.

— Еще раз попробуешь что про мою семью сказать, — мягко предупредил Светло, — будешь жрать собственные кишки с земли.

Он усмехнулся, небрежно вытер рот рукавом, присел на корточки рядом с Ваниными босыми ногами, щекотно и почти ласково провел пальцами по стопе и неуловимо быстрым движением вогнал лезвие ножа под ноготь большого пальца на правой ноге. Когда звон от собственного крика в ушах у Вани рассеялся, он услышал, как Светло смеется.

— Ну вот, птичка запела, и так громко, а всего-ничего времени-то прошло… Будешь отвечать?

Ваня вдохнул, а потом на выдохе выдал малый петровский загиб, почти целиком, жаль, боцман не слышал, гордился бы! Сколько затрещин Ваня с остальными матросами получал, пока не выучил так, что ночью разбуди — первым делом вспомнит.

— Неплохо, — одобрил Светло, с интересом дослушав до конца, — но это не то, что я услышать хочу… Нет?

Он картинно примерился лезвием к следующему пальцу, цепко ухватив Ваню за щиколотку. Ваня попытался отдернуть ногу, да не вышло, только сам себе хуже сделал, ногой дернул и помог лезвию войти глубже. Светло досадливо цокнул языком, вытащив лезвие и всадив еще раз. От криков заболело горло, и, несмотря на стылую прохладу в кузне, на всем теле выступила горячая липкая испарина. Но Дыбенко был прав, Ваня бы сейчас это охотно старику признал — с загибом легче. “Легше”, как боцман говаривал, как не просто орешь, этого гада по матушке посылаешь, и чуть-чуть отпускает. Ваня, правда, совсем не уверен был, что продержится тот час, о котором Светло говорил, даже большой петровский не выручит.К этой боли привыкнуть невозможно было, каждый раз аж в глазах темнело. Израненную зубами щеку защипало, Ваня захлопал глазами, смаргивая невольные слезы. Светло легко поднялся на ноги, лезвием подхватил слезинку с Ваниной щеки и слизнул с ножа, довольно зажмурившись.

— Что такое? Неужто больно? — весело спросил он.

— С детства щекотку не выношу, — сипло отозвался Ваня.

Светло непонятно хмыкнул. Отошел чуть подальше, уселся на наковальню — Ваню аж покоробило. Накрепко в него вбито было — на наковальне сидеть нельзя, грех. Вроде на ниточке собственная жизнь висит, а такие глупости замечает… Светло достал из штанов небольшой портсигар с папиросами, и пачкой спичек, прикурил, вкусно затянулся. Уставился в упор на Ваню горящим сумасшедшим взглядом.

— Держишься неплохо. Я это признаю. Отлично держишься — пока. Мне нравится. Только тебя вот уже колотит, а я ведь еще ничего такого не делал, это так, — он небрежно махнул рукой с папиросой, — закуска. Может, перестанешь корчить из себя героя? Тогда всё очень скоро закончится.

— Ты первым устанешь, — сказал Ваня, сам не веря в то, что говорил. Светло улыбнулся, подошел ближе, выдохнув дым в лицо Ване и, глядя ему в глаза, затушил сигарету в порезе на боку. Ваня сжал зубы так, что они заскрипели, от запаха паленой плоти даже замутило, Ваня вспомнил, как в деревне ошкуривали свинью и его едва не вывернуло.

— Надо же, не закричал, — отметил Светло с одобрением и, засмеявшись, ловко увернулся от плевка в лицо. Глаза у него блестели, на скулах горел нежный, почти девичий румянец, он едва ли не облизывался, жадно втягивал ноздрями воздух, пропахший кровью и кислым потом.

— Тебе даже девки не нужны, да, Светло? — прохрипел Ваня. Он подумал, что этот выход будет неплохим. Довести Светло до ярости, чтобы тот его пришиб побыстрее, да и всё. Мучиться несколько дней, пока этот живодер его в стонущий кусок мяса превращает, не хотелось. — Содрал с кого-нибудь шкуру — и колом стоит, да?

Вопреки Ваниным надеждам, Светло в ярость не впал. Только сильнее заулыбался.

— Или как у вас в банде? — продолжил Ваня чуть громче и отчаянней. — Друг друга прете? Коз? Коров? То-то бабы деревенские жалуются, что после вас скота не найти…

Светло приблизился почти вплотную — Ваня все свои силы пустил на то, чтобы не шарахнуться от него, словно пугливый конь. Он ко всему был готов, к пуле в голову так вообще как к подарку отнесся бы — но только не к тому, что замаевец ловко сдернет с вани штаны до колен и ухватит его хер. Улыбаясь при этом совершенно по-сумасшедшему.

— Мне всегда было интересно, — тихо и как-то доверительно сказал Светло, чуть сжимая кулак, небрежно пару раз проведя вверх-вниз, так, что Ваня дернулся. — А как на корабле обходятся, когда долго плавают?

— На кораблях не плавают, — безумнее улыбки Светло было то, что у Вани встал. Он изо всех сил пытался подумать о чем-нибудь мерзком. Например, о том, что его стоящий колом хер сейчас аккурат в руке палача замайцев, — Плавает дерьмо, на корабле ходят.

— Да-а-а? — выдохнул Светло, водя кулаком невыносимо тягуче и медленно, и постепенно, почти незаметно убыстряясь, — а почему тогда капитан дальнего плавания, а не капитан дальнего хождения?

Ваня кусал губы, беспомощно и почти бессознательно пытался выкручивать руки из опутывающей его веревки, как-то отстраниться — ничего не выходило. Тело словно перестало ему принадлежать, реагируя на чужие прикосновения так, словно Ваню так одуряюще нежно ласкала самая красивая девка в округе.

— Ну так что, матросик, — лихорадочно шептал Светло, не отрывая взгляда от Ваниного лица, от зажмуренных глаз и прикушенных губ, — как вы обходились-то? Собственным кулаком? Ртом товарища?

Ваня застонал в голос, и уставился безумным взглядом себе на забрызганный семенем живот. Перевел неверящий взгляд на задумчиво облизывающего ладонь Светло. Тот подмигнул Ване и снял его стянутые запястья с крюка. Только когда Ваня оказался нагнутым на той самой наковальне, что стояла неподалеку, он сообразил, что с ним хотят сделать, рванулся в сторону, но поздно, Светло уже споро прикручивал его руки к вбитому в земляной пол у подножия наковальни крюку, не давая дернуться.

— Лучше пристрели, — прохрипел Ваня.

— Успеется, — Светло мимоходом потрепал его по голове, подхватил с лавки возле окна бутылку, заткнутую тряпицей, местные бабы в таких подсолнечное и конопляное масло держали. А тут, видать, конвоиры обедали, что ли, бутылка рядом с хлебом стояла…

В задницу скользко толкнулись пальцами, Ваня зашипел, попробовал вывернуться — бесполезно.

— Не рвись, — о спину потерлись колючим подбородком, — и не зажимайся. Всё по-честному, по-справедливому, как вы любите, да? Тебе было хорошо, теперь моя очередь.

Ваня коротко и часто дышал, в голове как в клетке испуганными птицами метались мысли, и одна из них кричала больше всех — надо выбраться. Надо довезти донесение в ставку, на кону сотни жизней, Ваня, делай что хочешь, только выберись. Он постарался расслабиться, прижался щекой к холодному металлу и неожиданно для самого себя простонал, когда на очередное осторожное движение пальцев внутри что-то откликнулось. Спохватившись, закусил губу, но Светло засмеялся, услышав его стон. Снова толкнулся пальцами.

— Ну-ка, давай еще раз, погромче.

Ваня едва ли не вгрызался зубами в проклятую наковальню, чтобы ни звука не издать, но получалось плохо. Особенно когда в заднице вместо пальцев оказался хер. Светло двигался на удивление осторожно, толкаясь глубоко, до шлепков кожи о кожу, беспрестанно водил пальцами по Ваниной спине, по кольцам выбитого на коже дракона, невесомо касался губами кожи, лизал им же оставленные порезы, и это было невыносимо, чужое безумие затягивало, как водоворот.

Что-то привлекало взгляд Вани, видневшееся маленьким пятном на полу возле наковальни, он, почти не думая потянулся и ухватил пальцами крошечную коробочку, когда светло особенно сильно толкнулся внутрь и гортанно застонал. Спички. Можно спрятать в ладони — что Ваня и сделал, почти не задумываясь.

Из кузни Ваню уволокли в трактир, где остановились замайцы, чтобы запереть там на ночь — Светло сказал, что с ним еще не закончил. Наверное, еще и ночью собирался продолжить, для этого в кладовке на втором этаже трактира Ваню и заперли, рядом с комнатой Светло. Ваня сидел в пыльной темноте, вслушивался в пьяные крики снизу, звуки гармони, а сам обдирал ногтями обрывки газет со стоящего в кладовке старого буфета. Ногтями и пару щепочек удалось отколоть, заноз даже.. Спичек было всего пять, Ваня даже дыхание затаил, когда неловко ухитрился связанными руками чиркнуть одной и зажечь перед собой костерок из обрывков газет. Костерок был крошечный, насмешка одна, Ваня торопливо поднес к языкам пламени связанные руки. Пеньковая веревка темнела и сморщивалась в огне, Ваня поднес руки еще ближе к пламени, обжигая. на глазах даже слезы выступили, но веревка уже хорошо тлела, рывок, второй и она, не выдержав, лопнула. Ваня ладонями торопливо затушил огонь, настороженно прислушался. В трактире царила тишина, тяжелая предутренняя. Ваня такую хорошо знал. Засов на дверях кладовки пустяковый был, Ваня такую щеколду еще в детстве палкой изнутри научился откидывать, когда дед, осерчав, в сенцах запирал… В коридоре потянуло прохладой из открытого в комнате окна и Ваня скользнул к нему, чтобы выбраться из дома. И замер посреди комнаты. За столом, лежа щекой на сложенных руках, спал Светло. Лицо его во сне казалось совсем юным и умиротворенным. “Да он же меня младше”, — потрясенно подумал Ваня.

Рядом с рукой Светло лежал маузер. Ване только шаг сделать — и у Светло будет пуля в голове за все его “подвиги”. Но Ваня почему-то этот шаг не делал. Никогда он ни в спину не стрелял, ни в безоружного, и даже сейчас рука бы не поднялась….

“Выстрелю - часовые сбегутся”, - мелькнула спасительная мысль в Ваниной голове и он с каким-то облегчением тихо выдохнул.

Выбраться из окна второго этажа было совсем уж плевым делом, как и за окраину села, не было у замайцев нужного количества человек для постов. А уж приманить к себе тихонько Арапко, пасущегося в деревенском табуне, дав по голове не вовремя задремавшему часовому — и того проще.

Дорогу Ваня хорошо помнил — еще несколько часов дикой скачки на отдохнувшем коне, и Ваня, наконец, у своих.

Было бы так глупо погибнуть в неполных двадцать.