На самом деле, это всё Мирон виноват. Это всё Мирон с его ебанутыми шуточками, это всё Мирон с его качественной МДМАшкой. Рудбой в начале тусовки ещё не планировал сваливать домой в самом её разгаре, поэтому и согласился — хули, давай, и насрать, что на МДМАшки эти таблетки не особо-то и похожи. Ещё одну ему Мирон по доброте душевной всучил просто так — «вдруг ты ещё захочешь полетать»...

Это нихуя не было похоже на Мирона, но Ваня тогда ничего не заподозрил, и даже кругляшок заныкал в кошелёк без колебаний. А зря не взволновался. А стоило бы. Впрочем, обернулось всё и так самым заебатым во всех смыслах образом, но перегибать палку всё равно не стоило: организм ещё молодой, здоровый, что бы там ни было. Со всеми своими функциями справляется на отлично.

Но обо всём по порядку.

«Ваня»

«Вань»

«Вань, бля, ты что, спишь?»

Блядь. Блядь, ну нет. Ну это совсем ни в какие ворота. Рудбой первую СМС отправляет тогда, когда ему только-только приходит мысль вызвать такси и съебаться отсюда, а третью — уже на полпути домой. И дело-то хуёвое: ответа нет.

Времени — третий час ночи. С одной стороны, уже поздновато, с другой — бля, ну кто, если не они с Ванькой в последнее время засиживались до утра? Ваня, несмотря на собственное негодование по типу «мог бы ещё не спать», сам машинально подносит телефон к лицу и его краем упирается в щёку, сонливо зевая. Таксист везёт его расслабленно, не шибко-то торопится, хотя тут ехать совсем недалеко — Ваня потерпит; ему навстречу огонёчки фонарей мигают, смазываются в один светящийся шлейф, светлый-светлый такой, тёплый, совсем-совсем как Ванечка...

Бля! Он думает не о том. Совсем, блин, не о том. Может быть, голову и заклонило резко в сон, но другие части тела с ней были явно не согласны. И это Ваня сейчас ненавидит больше всего.

Ваня может и предупредить Светло СМСкой о том, что ему следует приготовить хотя бы смазку, но во-первых, это сообщение наверняка постигнет та же судьба, что и предыдущие непрочитанные, а во-вторых — он сам настолько в ахуе со всей ситуации, что считает, что находиться они должны в совершенно равных условиях. Гришу, конечно, жалко — он всегда недовольно сваливал, когда Иваны устраивали свой ебучий ваняцест, а утром мстительно топтался лапами прямо по лицу и оглушительно громко мурчал, приходя будить каждые полчаса, но похуй вообще сейчас на Гришу, честное слово, похуй. У Рудбоя стоит так, что это, блядь, больно. Ваня ёрзает, шлёт в очередной раз всё нахуй и нетерпеливо сжимает себя всё-таки — зря, ой как зря, потому что чуть ли не кончает, потому что тут же представляет снова Ванечку, потому что ебал он это всё, блядь, ебал он эти вечеринки и приличную дозу виагры, ебал он Мирона с его шутками.

Хорошо, что оплату выбрал безналом — деньги с карточки капают сразу, не нужно по карманам в поисках налика шариться, и поэтому Ваня просто вываливается из машинки и ковыляет к дому. Отчаянно хочется тормознуть на лестничной клетке и просто вздрочнуть, но до Светло всего два пролёта — поэтому Рудбой прётся упрямо, а затем тормозит у двери, смачно выругавшись.

Ключи. В поисках приходится основательно пошариться по карманам, а время не ждёт, и болезненно стоящий член — тоже. Только вот даже после успешного прохождения испытания закрытой дверью обнаруживается ещё одно препятствие, которому Рудбой противостоять… ну, почти не в силах.

Он всегда завидовал Ванечкиной способности спать без задних ног. Иногда Евстигнееву казалось, что можно было над ухом у Светло разрядить целую обойму — и тот всё равно не проснётся. Если убитый за день организм решил спать — значит, Ваня будет спать, и хоть ты его с кровати скинь, навряд ли проснётся.

Умение было классным, порой забавным, смешным. Иногда раздражало — как будить Ваньку, не вытрепав себе всех нервов, и как понять, когда тот проснётся от сигнала будильника, а когда нет, Рудбой ещё не знал. Но это всё было почти мелочами по сравнению с тем, что происходило сейчас.

Один Ваня спал в то время, пока другому невыносимо хотелось трахаться.

Ладно, думает Ваня. Ладно. Разворачивается в дверном проёме на пятках на сто восемьдесят и тащится в душ: может, вздрочнёт там да остынет немного. Ваня уже заранее знал — не остынет, потому что, сука, Мирон, чтоб ему вечно икалось, впихнул в него виагру. Две таблетки.

«Виагра, две таблетки» — так и звучит, наверное, название самой печальной истории в двух действиях. Не пытайтесь повторить, трюки выполнены профессиональными долбоёбами.

И с первым действием Ваня справляется почти на ура: сначала думает просто остыть под душем, но когда желание действительно вздрочнуть пересиливает возможность стойко обрушить на себя ледяную воду, он плюёт на всё. Член уже стоит, струи воды тёплые, приятные, ничего лишнего делать не приходится, только закрыть глаза и представлять, как вместо собственной ладони его ласкает Ванькина. Да, да, вот так, ещё. Руку можно поменять — левой дрочить непривычно, но зато и ощущения ближе к фантазиям про то, что трогает тебя кто-то другой.

Если бы только Ванечка сейчас не спал… Рудбой дышит чаще, быстрее двигает ладонью, ему хорошо, а могло бы быть и ещё лучше, жаркие, вязкие мысли заняты Ванькой, Ванькой, Ванькой…

Он спускает, уже заранее зная, что нет, этим не ограничится. И всё равно, тяжело дыша, как-то недоуменно смотрит на собственный член, всё ещё стоящий: что ж тебе ещё-то, блядь, нужно?

— Сука, да Ваня мне в табло пропишет, — вслух рассуждает Рудбой, сообщая это, вроде как, самому себе, а вроде — никак не собирающемуся опадать члену. А ещё — сонному Грише, сунувшему мордочку за дверь ванной комнаты и окидывающему презренного двуногого самым красноречивым взглядом. Пиздец.

Если бы только Ванечка сейчас не спал, блядь, пиздец. Они бы столько положительных сторон нашли в его новых суперспособностях — Евстигнеев, бля, не только мог бы членом гвозди заколачивать и дырки в стенах проделывать, он бы Светло до смерти затрахал, не слезал бы с него буквально, брал бы во всех возможных позах — а судя по его состоянию, он может быть пиздецки изобретательным; да, это не опишешь иными словами, кроме как "ебаный пиздец". И никакие, конечно, мысли о том, что и как он бы мог сейчас сделать с Ваней, не способствуют улучшению ситуации ни на капельку.

Но ладно. Попробовать никто не запрещает. Так ведь?

Так. Поэтому Ваня, только в одно полотенце после душа замотавшись, босоного шлёпает назад в спальню и включает свет.

Ванечка спит чёртовым котёночком. Лицом в подушку, вроде на животе, а вроде полубоком. Нет, серьёзно, Ваня со многими просыпался, но то, как спит его тёзка, занимало в его сердце отдельное место: взъерошенный, невинный какой-то, тёплый-тёплый, к такому бы только под бок подбиться, а не…

А не то, чего так хочется сейчас Рудбою, ага. Он со вздохом — мол, не мы такие, а Мирон с его блядскими таблетками такой — ложится рядом; пальцы буквально сводит от желания потрогать чужую кожу.

Ваня гладит его по плечу. Кожа тёплая, Ванька тёплый, Ванька спящий. Рудбою ни на секунду не приходит в голову, что это, возможно, странно — трахать спящего; Ванька во сне — наверняка податливый, тихий, но всё такой же родной и тёплый. И в нём наверняка всё так же хорошо, как было обычно.

Теперь уже ноют не пальцы, которыми Рудбой ведёт ниже по чужой руке, скидывая одеяло; теперь, блин, ноет член. Ваня прикидывает, что может ещё вернуться на безопасную дорожку, может просто вздрочнуть, лёжа рядом, трогая Светло — но нет, когда его интересовали лёгкие пути? Примерно никогда, наверное. И точно уж не сейчас.

— Пиздец, — бормочет он себе под нос. Гладит Ваньку по боку, натыкается пальцами на край боксеров и с тихим вздохом скользит под ткань, сжимая ягодицу, ребром ладони нетерпеливо задевая расселину. — Сука, пиздец, — спящего Ваньку хочется до тянущей боли внизу живота, только вот у Рудбоя крышак ещё не окончательно едет. Нужна смазка, нужно Ваню хоть немного растянуть — без этого вообще никак.

Только вот стоит ему, скинув полотенце, приступить к поискам в банальном ящике тумбочки, как под руку попадается абсолютно всё, включая резинки для волос, какие-то открытки, скрепки, запасные ключи, зачерствевшие сушки — всё, кроме… а, нет. Вот. Ваня возвращается со спасительным тюбиком на свою сторону постели, глубоко вздыхает — будто это что-то может сейчас поменять, бля — и снова укладывается рядом.

Полминуты — и он наконец стягивает с Ваньки бельё. Член дёргается, ноет будто ещё сильнее, хотя Рудбою кажется, что сильнее уже и некуда; он торопливо смазывает пальцы, благо времени на разогрев лубриканта можно и не тратить, и осторожно, хоть осторожничать и медлить не хочется вот вообще, средним пальцем скользит между чужих ягодиц. И внутрь.

Они ебались утром; Ванечка уже не такой растянутый, но в скользкое тепло один палец проходит легко. Рудбой сглатывает, ему бы уже просто побыстрее, но в голове чётко звучат сказанные когда-то Светло слова: “бля, Вань, смазка под рукой, это не займёт много времени, ладно?” Ладно-то ладно, только сейчас дорога каждая секунда, Евстигнеев беспомощно губы кусает, когда, не встречая особого сопротивления, вторым пальцем в него проталкивается, с каким-то извращенским удовольствием прощупывая тёплые-влажные-скользкие-гладкие стенки. Потом не выдерживает и придвигается ближе — так, что твёрдым членом жмётся к чужому бедру.

Бля, как девственник. Только девственником он тёрся об округлые девичьи бёдра, а у Светло они нихуя не округлые, ну и, собственно, нихуя не девичьи, только это ничего не меняет, хочется его всё так же сильно. Ваня, мысленно награждая себя званием почётного извращенца, прижимается ближе, притирается просто — так легче, так ощутимо легче, проще справляться с тем, что его пальцы — уже в Ваньке, а ноющий член — нет.

Подрочить себе — несподручно, тогда Ваньку неудобно будет растягивать, и Ваня проявляет чудеса выдержки, терпеливо сводит и разводит пальцы… а потом Ванечка гнётся чуть в пояснице, что-то мычит во сне, и Евстигнеев готов самыми сочными проклятиями сыпать. Сука, если бы Фаллен только сейчас не спал, бля, всё было бы в разы проще!

Но силой его будить не хочется. А ебаться — хочется. Хуй уже со всем этим, думает Ваня, у него руки от нетерпения и возбуждения подрагивают, и пальцы в чужой заднице никак не способствуют улучшению ситуации. Хуй с этим, и никак иначе. Он вынимает пальцы, нетерпеливо ими же по члену проводит несколько раз, потом выдавливает ещё смазки на ладонь… — сколько ебаных формальностей, а он раньше не замечал этого. Наверное, раньше ему не хотелось ещё ебаться так сильно.

Ванечка вновь ёрзает, нос морщит, но, вроде как, не просыпается; Рудбой внимательно смотрит на него ещё пару секунд, а затем, убедившись наконец, что в табло ему не пропишут — по крайней мере, не сейчас точно, — укладывается позади удобнее. В такой позе они ещё не трахались, но всё же бывает в первый раз, бля, поэтому Ваня за бедро его чуть к себе притягивает, так, чтобы с живота всё же основательно набок перевернуть, а потом просто подхватывает под колено и, поёрзав сам, наконец толкается.

В тот же момент ему кажется, что он кончит. Сейчас. Вот прямо сейчас и кончит. От узости, от тесно обхвативших член стенок — растяжки никогда не бывает достаточно, об этом знают оба, но тут Ваня ещё и торопился. И поэтому сейчас ему… слишком. Он качает бёдрами, почти выходит и толкается снова, пока ладонью всё так же придерживает его под колено, а носом зарывается сзади в чужую шею, во вьющиеся на затылке волосы… Ванька, Ванька, Ванечка, чёрт, Ванька.

— Бля, — глухо стонет Ваня в его кожу, толкается ещё, раскрывая для себя сильнее, чувствуя, как податливо его принимает чужое тело, как всё так же тепло и влажно внутри. А Светло спит, спит и не думает просыпаться, и Евстигнееву охота от несправедливости взвыть, но его хватает только на ещё один сдавленный стон в основание его шеи, на неосторожный укус в плечо, на хриплые вдох-выдох. — Вань-Вань, — голова плывёт от смеси хуй пойми каких чувств — там и нежность, и стыдливая любовь, и блядское желание, и жуткое возбуждение, и Ване очень хочется уже сильнее, потому что держать такой темп и дальше почти не представляется возможным. Хочется — и думается: а каково Ваньке-то будет? Рудбой честно не представляет, как он умудряется думать сейчас, в таком возбуждении, о них обоих, а не только о собственном теле, потому что сдерживаться буквально больно, потому что сорваться хочется просто ко всем чертям. Хочется — и не можется.

А Светло, гад, не просыпается, но стонет. Тихо, протяжно, мордой своей в подушку зарывается и стонет, так, что Ване в этот же момент хочется навалиться и просто в эту подушку его лицом впечатать, и трахать, трахать, трахать, но пока он только решается толкаться сильнее. Смелее и глубже, всё так же рвано дыша в шею — рука понемногу устаёт чужую ногу поддерживать, скоро придётся позу менять, и Ванька представляет уже, на какую. Потому что, возможно, если Ваня не проснулся сейчас — не проснётся и минутой позже.

Нет, конечно, Ваня не думает, что кончит буквально за минуту, хотя кто его знает. В его-то состоянии…

В его состоянии, на самом деле, последнее, чего хочется — терпеть. Поэтому он толкается ещё пару раз, прежде чем выходит и раздражённой кожей головки мажет по чужой ягодице — на ней влажный след смазки, и его так хочется проследить языком, блядь, как же хочется. Ванечка бы его поблагодарил, у Ванечки пиздец от такого крышу сносит — но сейчас Ванечка спит, и, в общем-то, сам виноват. Рудбой быстро (насколько это возможно в его положении) Ваню вновь укладывает на живот, а потом аккуратно немного его ноги разводит и, вновь примостившись со спины, подтягивает на себя за бёдра.

Сейчас, уговаривает себя, сейчас. Решение есть, и вроде как, хорошее. Но разукрасить бы всю эту спину засосами, а плечи — укусами, чтобы Светло позже стыдливо краснел в ответ собственному же отражению в зеркале... Ваня не знает, хватит ли его на это сейчас — он, удерживаясь на одной руке, другой Ваньку прижимает за бедро к себе ближе и трётся членом между его ягодиц. У него самого бёдра подрагивают, хочется вновь вовнутрь, хочется трахать, трахать и трахать, но тогда он же точно не остановится, а Светло точно проснётся, да и раздолбанной без позволения дырке точно рад не будет. Поэтому получается только так.

Ваня ёрзает под ним, отчего Рудбой его бедро сжимает крепче, до красных следов от пальцев, а потом вовсе вновь стонет и, что уж Ване не кажется, задницу словно приподнимает, подаваясь навстречу.

— Су-ука, — вымученно стонет Рудбой, переводит взгляд ниже, туда, где собственный смазанный член плотно трётся между чуть покрасневшими ягодицами, и дышит тяжелее, чаще — вот же ебаное блядство. Как же хочется просто хорошо вытрахать Ваньку, как перепадает, не намечайся у них в скором времени каких-то выходов в свет — Евстигнеев с лицом святого великомученика почти скулит опять, чувствуя, как вновь начинает ныть рука, и едва ли не рычит, когда наваливается всё-таки со спины. Фактически всем телом к Ване прижимается, жадно дышит запахом его волос, его кожи, чувствуя, как тормоза сдают, губами втягивает мочку так призывно открытого прядками уха и удобнее перехватывает за бедро, чтобы тереться было легче.

А член теперь вовсе попадает между чужими ягодицами и низом собственного живота, и это, блядь, одна из самых извращенских вещей, какими Ване приходилось заниматься.

— Ваня, Ваня, Ваня, — беспорядочно шепчет он, то кусает, то целует чужие плечи, то замедляется, вспоминая о собственном нежелании разбудить, а то толкается вновь резче. Ему уже хватает практически, он знает, что кончит вот-вот, но только от одного лишь трения о чужую кожу всё-таки не хочется.

Точно в табло пропишет, но похуй, как же, блядь, похуй.

Ваня толкается в него. Толкается вновь в толком так и не растраханную дырку и вздрагивает от удовольствия, упираясь лбом в лопатку; движения короткие, рваные, он не знает, как себя уже тормознуть — и нужно ли это вообще. Поэтому Ванькиному плечу достаётся мощный отпечаток зубов, когда Евстигнеев вздрагивает снова и, впившись пальцами в чужое бедро, кончает.

В Ваньку. Ванька позволял нечасто, всё больше бурчал, что не хочет после грязным ходить — без проблем, всё решалось очень простым способом.

Собственную сперму слизывать для Рудбоя давно уже нормальным стало, он не гнушается вообще. Выходит, в который раз уже позу меняет, умащиваясь позади, и только, как завороженный, пальцами припухшие края входа трогает, видя, как из него сперма вытекает. Светло всё ещё спит, судя по всему, и ему даже ягодицы раздвигать не надо, он и так перед Ванькой настолько открытый, что у того голова попросту плывёт, и он склоняется ниже, тёплым языком ловя сперму.

Сейчас и хорошо, с одной стороны, что Ванька не реагирует, потому что Евстигнеев знает — тот готов на хоть какие эксперименты, но подобного всё ещё стесняется до жути. Читает на своих баттлах про мамок-сук, а подставить задницу чужому языку — тут нет, тут святое дело — краской по самые уши залиться. И с той самой другой стороны, Ване безумно сейчас не хватает этого его смущённого бормотанья; он разлизывает растянутую дырку в любом случае, чувствуя, как собственная гонка заканчивается, как, вроде, успокаивается тело, и пару раз толкается всё же языком глубже.

Всё. Теперь Ванька чистый. Ваня знает, Ваня языком собственным чувствует. Ваня отстраняется, подушечкой большого пальца обводя край входа, и смотрит ниже, на внутренние стороны бёдер, куда попадала сперма, оставляя за собой еле заметные дорожки. Склоняется спокойно, языком по коже проводит, слизывает — Ванечка же не любит быть грязным. Ванечка и не будет.

А кроме всего этого, Ванечка не любит быть неудовлетворённым. Это тоже решается легко и просто: Евстигнеев по-хозяйски его с живота на спину переворачивает… отлично, член у Светло полутвёрдый.

После он не оберётся шуток про то, что Ванечке с утра “сосала почти модель”, но сейчас про это не думается. Рудбой вбирает в рот легко, мягко втягивает щёки, делает буквально пару движений головой вверх-вниз — и чувствует, как в его волосы проскальзывают чужие дрогнувшие пальцы.

— Бля-я, — голос у Светло спросонья осипший, даже охуевший немного, а Ваню только улыбнуться и тянет — мол, что-то не так, что ли? — Бля, какого хуя, дядь, бля-я, — тянет Ванечка, а Евстигнеев молча берёт глубже. — Какого хуя меня не разбудил…

И Рудбой знает точно: двух таблеток ебаной виагры хватит на третий заход.