Ваня по жизни руководствовался ебалой и здравым смыслом совсем в не тех пропорциях — ебала, например, просто кричаще умоляла его пойти на поводу навязчивой идее, а здравый смысл… здравый смысл подавал голос, но безрезультатно.

Пирсинг. Вещь, которую Светло если и понимал, то только отчасти — окей, кто угодно, кроме него, может хоть жопу себе проколоть, а ему это нахер было не надо. И кто бы мог подумать, что случайно увиденный на просторах вконтактика снимок за несколько мгновений пошатнёт его уверенность…

Проколотые соски выглядели внезапно охуенно. Ненавязчиво, изящно и эротично; такое хотелось либо видеть перед собой, либо иметь самому. Быстрый любопытный забег по гуглу нихрена не помог — помимо все растущей уверенности в эстетизме подобного вида модификаций, оказалось, что украшения ещё и повышают чувствительность.

Не то, чтобы Ваня сильно парился в сексуальном плане — игры и кинки были любопытными, конечно, и приятными, но не сильно обязательными. Жить на минимальных потребностях вообще заебись, так-то, есть еда, вода, жильё и секс — уже хорошо. И менять сложившийся уклад жизни было откровенно лень, да и незачем. Но вот эта строчка про чувствительность… заела, застряла в голове, дразнила и так и подбивала попробовать, каково это.

Ещё пара суток — и Ваня находит подходящего по критериям мастера. Ехать до него далековато, минут 40 на автобусе от конечной, но цены вполне себе, страничка вк демонстрирует фриковатого, но дружелюбного и открытого для потенциальных клиентов тёзку с подходяще-кричащим ником Рудбой.
Рудбой был забит с ног до… не головы, но шеи точно, красноволос и опытен. Сойдёт. Его паблик был заполнен даже на дилетантский взгляд качественно выполненными работами и восторженными отзывами от клиентов, и Ваня, не давая себе передумать, щёлкнул по плашке «отправить сообщение».

Если до этого соскочить с крючка было ещё возможно (что сомнительно, так-то), то после короткого диалога Ваня окочательно уверяется в собственном ебанизме и беспомощности. Даже без предлога хочется с ним болтать; Рудбой одновременно демонстрирует профессионализм и удивительную лёгкость в общении, и если Ваня и пожалеет о (ещё не) сделанном, то за попытку корить себя точно не будет.

До места Ваня добирается относительно легко; Рудбой обитает на окраинах Петербурга, оборудовав часть большой квартиры под студию. Поначалу это напрягает, несмотря на все аргументы против маньячной сущности мастера, но после того, как дверь в парадную открывается, в ноги Светло кидается большой и пушистый котейка, и все сомнения выносит из головы начисто.
Стрёмно только думать о том, что в течение каких-то получаса или даже меньше ему придётся наблюдать, как его же тело протыкают толстыми иголками, но и это можно повернуть в сторону чего-то интригующего и волнительного, приложив усилия.
YOLO, хуле.

Ваню ждут розовые пушистые тапки — можно было бы подумать, что девичьи, если бы не идеально подходящий размер, и сияющая улыбка от уха до уха. Такое ощущение, что он не колоться пришёл, а в гости к давнему другу — Рудбой трещит, не затыкаясь, почти одновременно показывая, где ванная и какое полотенце для рук, и предлагает чай-кофе-сигареты.
Не то, чтобы Ваня был сильно разговорчив с незнакомцами, но Рудбою он неожиданно для себя признаётся, что вообще не хотел себе ничего и никогда, а тут вот такая, значит, оказия, даже странно… Они смеются над этим с минуту оба, и Светло думает, что его ебаназия, несмотря ни на что, штука отличная. Потому что ему охуенно! Охуенно и ни капли не стрёмно, даже не хочется побыстрее со всем закончить и поехать домой, перекатывая в мозгу мысли о приятном вечере.

В комнате, отведённой под студию, прохладно. Окна открыты, и Ваня неловко ёжится, садясь в кресло, затянутое полиэтиленовой плёнкой. Как у врача на приёме, ей-богу; если всю квартиру можно было назвать уютной и жилой, то рабочее помещение больше походило на кабинет в хорошей клинике. Белая краска на стенах, светлый стол, люминесцентные лампы…
Накатывает наконец мандраж; Рудбой деловито достаёт из ящичков иглы, антисептик, салфетки, натягивает перчатки, и с лиховатым щелчком латекса о кожу с него слетает всё раздолбайство.

Ваня уже не чувствует себя гостем; внимательные серо-голубые глаза рассматривают его тело как предмет, как поле работы, и это могло бы быть неуютным. Только Ване нравится; нравится тягучее ожидание и хладнокровность его тёзки.
Он невольно вздрагивает под первым осторожным прикосновением; Рудбой примеряется, прищурившись, зажимает сосок между пальцев, и Ваня невольно вздыхает на вдохе.

— Сейчас расслабься и не трясись, — Рудбой почти бубнит себе под нос. Серьёзно, расслабиться после слов «не трясись»?!
Ваня почти беспомощно наблюдает за тем, как кожу вокруг соска обтирают спиртовой салфеткой. Сжимает зубы, когда нежной кожи касается прохладная сталь зажима, и вскрикивает от боли, когда игла быстрым движением пробивает плоть. Сука, это по-настоящему больно, и Ваня смаргивает позорные слезинки; спасибо Рудбою за его отточенные и быстрые движения, когда он вставляет украшение.

Ваня понимает, что приложи он ещё немного усилий — и отломает подлокотники к чертям. По времени всего ничего прошло, но пальцы уже затекли.
— Выдыхай; — и Ваня выдыхает. Светлые глаза напротив искрятся смешинками, не впервой ему такие ссыкливые клиенты, видимо.
Ваня бы заржал, но его откровенно ведёт — перенапряжение и тянущая боль наваливаются одновременно, и хочется только растечься лужей и полежать так минут десять. Даже холод отступает на второй план — его как будто саданули пыльным мешком по голове, и весь мир сейчас сосредоточен вокруг волн тянущей, ощутимой боли…
И, блядь, кажется, не напиздели насчёт чувствительности. Нервные окончания, кажется, с ума посходили, и помимо всего прочего, чувства… приятные. Охуенные. Малейшее движение — и Ваню пробивает по всему позвоночнику.

Когда Рудбой заканчивает складывать все расходники в мусорку, вместе с ними выкинув и всю свою серьёзную сосредоточенность, и поворачивается к Ване снова, тому хочется закрыть лицо руками и исчезнуть. Как в детстве — я не вижу, значит, меня не видит никто.
Потому что у Вани встаёт. Не так, чтобы крепко, но предательски заметно — так, что не свалишь на неудачно сложившуюся у паха ткань.

Рудбой, слава ему и всем богам, то ли не замечает, то ли тактично делает вид — он снова сияющ и жизнерадостен, объявляя, что остался последний штрих.
И достаёт камеру.
Поясняет, правда, почти тут же, заметив Ванину растерянность — работа проделана, значит, надо зафиксировать. Не из ниоткуда же берутся фотки довольных клиентов на его страничке!

В обычной ситуации Ваня бы и ухом не повёл. В такой, в которой он не чувствует, что вот-вот начнёт трястись от жесточайшего коктейля ощущений, смеси стыда, возбуждения, потерянности, не прекращающейся тянущей боли…, но ладно, не скажешь же ему — чувак, сорян, я сейчас выбегу прямиком в окошко, денюжку переведу потом.
Сейчас ему хочется закрыть ледяной тёмный глаз объектива ладонью и испариться.