обычно ридонли, но от заявки (Ванечки в юные годы эт мой личный сорт наркотиков) лапы схватили клавиатуру и унеслись в дали далёкие, по дороге потеряв таймлайн, факты, логику, стыд и совесть.
как начинающий автор, критику принимаю с большим удовольствием!

Солнце проникало наискосок сквозь высокие окна, гладило закатными лучами учительский стол с нагромождениями тетрадей и стопками тестов («ЕГЭ не за горами, точнее, через неделю, как сдавать будете, уважаемый 11-й В?»), темную доску в белых меловых разводах, одинокий цветок на подоконнике. Ваня замер. Правой рукой потянулся к заднему карману за телефоном, но остановился не полпути: убогая раскладушка не передаст это золото и сгубит всю атмосферу, нечего и пытаться. Жаль, зеркальный друг далеко, ждет своего звездного часа на выпускном, отдыхает в чехле где-то в недрах шкафа.
- Отомри.
Ваня вздрогнул и повернул голову. Так и есть: по левому флангу, в темном дальнем углу класса, всё же светлее. Ибо Светло. Ноги на парту, в руках книга, взгляд скрыт за солнечными очками.
- Семь часов, Ваня. Мог бы уже давно убраться.
- Глаза разуй, Евстигнеев, - Светло недовольно захлопнул книгу и обвел рукой помещение. – Я даже полы помыл.
- И отодрал все жвачки из-под парт?
- Ну, на такие подвиги я не готов. Нам тут ещё неделю сидеть. С нынешним нервным фоном популяция жвачек-под-партами восстановится дня за четыре. Так что не-а, - Светло улыбается, откладывает книгу, поднимается и медленно идет вдоль парт.
- Тогда что ты тут делаешь? Пятница, Ваня, пятница. Это у меня допы, ты – птица вольная, - вопрошает Евстигнеев, поворачиваясь ему навстречу.
Вопрос не праздный, а очень даже насущный. Ведь, если честно, два Вани только именами схожи и «два сапога пара» - это совсем не про них. Ваня С. со Славой М. дружбаны не разлей вода, раздолбаи-умники, надежда класса в олимпиадах да на поэтических вечерах (за хорошие оценки и прощенные хулиганства стараются, а не от большой любви к поэзии; хотя…), Ваня Е. же с Лехой Храмовым: с тройки на четверки перебивается, снимает все школьные мероприятия да вечно в окружении стайки дев, до кадров охочих, торчит столбом. За партой вместе сидят редко (литература, история, иногда – русский язык), за школой курят порознь, на физ-ре вечно по разные стороны сетки. Даже это совместное дежурство – случайность, учителем заочно навязанная. Ваня в классе вообще никого встретить не ожидал, любой второй дежурный выполнил бы свою половину работ да свалил гулять, погодка – отпад, даром что конец мая. Птички поют, ветерок дует по-летнему теплый, вон, Светло вообще в одной футболке, шортах и деревянных бусах. И уже совсем близко, рукой дотянуться можно. И очки снял, смотрит внимательно так, изучающе…
- Тебя жду.

… но курилка, физра, столовка и общая парта на трех уроках – это всё фигня. Если ищешь его куртку каждое утро взглядом в раздевалке: «Тут, не тут?» (когда никто не видит, залезаешь носом в капюшон уловить нотки знакомого запаха), а потом, в коридоре – темную голову высматриваешь. Если залипаешь с задней парты третьего ряда на заднюю парту второго, уронив голову на руки. Если вырезаешь с общих фоток (личные – это редкость и эксклюзив, Светло себя в кадре не любит, идиот стеснительный) то профиль, то три четверти, то анфас, и сохраняешь глубоко-глубоко в недрах компьютера за семью паролями. Если… ни с кем это не обсуждаешь, даже с самим собой мысленно. Можно поцапаться в коридоре на радость классу (язык у обоих подвешен, а повод всегда найдётся); можно прикрыть собой в общей потасовке (от директора потом будет прикрывать Машнов, притворяясь паинькой и заручившись поддержкой Федорова, немец у них понимающий, сам недавний студент), можно стрельнуть (или одолжить) сигарету (одну-другую-третью-десятую), можно списать контрольную или шепотом подсказывать на уроках, можно пить из одной бутылки на Настином дне рождении и сидеть на одном диване, прижавшись в тесноте (вот это - только один раз, совершенно случайно). Сколько их там пересидело в легком подпитии и сколько ещё пересидит на подобных сборищах! Ну, с Катькой после этого разошлись пути, она сама виновата – обнималась, бухущая в зюзю, с каким-то выпускником, Ване как было поебать, так оно и до сих пор.
Но.
Фактов, чтобы сделать выводы, явно недостаточно. Светло здесь быть не должно и точка.
Ваня прервал поток мыслей и плотно закрыл дверь. Ванечка смотрел и улыбался, то ли загадочно, то ли язвительно. Хочет компенсацию за труды? Выяснить, что, куда и почему, можно только одним способом.
- Окей, что я тебе теперь должен?
Светло прыснул.
- За дежурство – ничего. Но! – Ванечка назидательно указал пальцем в потолок. – Мне в процессе попались проверенные пробники. С такими баллами, Вань, ты к чертям завалишь математику. И как планируешь поступать, в таком случае?
У Вани слегка отлегло. Просто доебаться, не… по совсем личному.
- Не как, а куда, Иван Иванович. К вашему сведению, в Польше ЕГЭ нафиг никому не нужно: только вступительные и только по специальности, - Евстигнеев разорвал дистанцию и подошел к окну. Хотелось курить, немного выпить и не отхватить пиздюлей от завхоза одновременно. Разведать обстановку – курилка пуста, отлично, можно пригласить туда Ванечку, раз он так самоотверженно боролся с загрязнением всех классных поверхностей. Да, так и скажем.
Ваня повернулся к Светло и аж дернулся. Язвительно-ироничную улыбку с лица Ванечки как тряпкой стерли. Он растерянно столкнулся с Евстигнеевым взглядом и быстро вернул похерфейс:
- Хм. Польша. Мне казалось, что ты планируешь куда-нибудь в Питер, на режиссерский. СПбГУ или как его там…
- Это вариант, но, если честно, сильно я не рассчитываю, - Ваня улыбнулся чуть виновато. – Успеваемость, конкуренция, все дела.
- Вот облом! – Ванечка переместился к Ване (а, нет, к окну, локти на подоконник, взгляд вдаль) – А я как раз хотел тебя позвать с нами мотнуться после экзаменов. Ну там снимать хату на троих, все дела. Или даже на четверых, Леха предварительно согласен. Про тебя только молчал, ссука!
- Леха не в курсе, не кати бочку, - у Вани снова дыхание перехватило. Светло что, предлагает ему жить вместе? Это с какой это радости? А третий кто, Машнов? Было бы, ну, логично. – По какому поводу такие щедрости?
- А у нас больше никто с потока в Питер не планирует. Парочка в Москву, остальным тут сидеть до скончанья веков. И по мозгам, и… вообще.
- А я, значит, перспективный? – Евстигнеев улыбается, и Светло возвращает ему улыбку.
- Наименее безнадежный, я бы так сказал.
Ваня теряется. Тон у Ванечки непривычно ласковый, в нем так и сквозит сожаление.
Может быть, это ловушка, но сейчас Ване хочется занырнуть в неё сломя голову.
- Скучать будешь? – против воли всё-таки вырвалось. Хорошо хоть тон выдержал – побольше иронии, поменьше пустой надежды.
- Платить за хату в полтора раза больше буду, - говорит Светло устало и как бы нехотя, но в глазах пляшут непонятные огоньки. Лучи солнца ныряют в карюю радужку и расписывают её искорками. Он слишком, слишком, слишком близко. Ваня откровенно любуется – глазами и скулами, шеей и ключицами, рисунком вен на только-только тронутых загаром руках; хочется на всё плюнуть и зарыться лицом в волосы, вдыхать запах, а ещё обнять, прикусить мочку уха, наговорить глупостей и никуда не отпускать, никогда.

Пауза затягивается. Светло все ещё смотрит. И взгляд его совсем, совсем непонятен Ване. Трактовать его однозначно не получается. Покрутим ситуацию так и эдак: Светло его три часа после уроков ждал. Один – Слава на первых допах сидел вместе с Евстигнеевым, а потом свалил домой, Ваня видел. Предложение снимать вместе хату звучит, конечно, серьезно - в вакууме, но сейчас вылетело явно случайно и неуместно. Да в конце концов! Ваня не отличался уж такой ответственностью и вполне мог свалить, не заглянув в класс вообще – Светло его не предупреждал. Так себя рациональные экономщики на квартплате не ведут. Так ведут себя… так Ваня мог бы себя вести: остаться просто так, на эмоциях и слепой надежде увидеться наедине, по безопасному, беспалевному поводу.
Слишком невероятно. Но вот он Светло. Стоит, смотрит. Будто ждет.
Будто ему тоже страшно.
- Окей, - идея кажется дикой, но Ваня уже начинает действовать: отходит от окна в дальний угол класса, к парте с книгой Светло и шкафчикам с папками, документами и проверенными работами. – Где ты, говоришь, пробники видел?
Светло следует за ним, оттирает плечом в сторону и наклоняется к полке. Солнце скрылось за облаками, и в классе резко потемнело. Золото сменилось серостью и уютными сумерками, но видно в глубине шкафа примерно ничерта. Ванечка чертыхается, кряхтя, выдвигает коробку и выуживает оттуда пару листов А4. Пихает Ване в лицо поближе – на, мол, любуйся. Ваня цепляет его за запястье (аккуратно, но крепко) и подтягивает поближе к глазам. Всматривается, улыбается и не отпускает. В груди заполошно колотится сердце.
- Вань, это за декабрь работы.
- Да? Бля, а я уже заволновался, - вот теперь Светло взгляд прячет. – Как лох…
- Какая трогательная забота, - Ваня голосом не владеет, сбивается на гулкий шепот, но на душе почему-то совсем спокойно. Он аккуратно вынимает из руки Светло бесполезную макулатуру, откладывает на парту и, поддавшись порыву, касается губами чужих пальцев, удерживая запястье совсем некрепко (даст в нос – ну и черт с ним).
Но Ванечка агрессии проявляет ровно ноль, совсем теряется; резко выдыхает, цепляясь свободной рукой за шкаф позади себя, как за последнюю опору. Евстигнееву резко выбивает все пробки. Он толкает Ванечку к стене совсем немного жестче, чем хотелось бы, кладет свободную руку ему на шею и проводит пальцами по деревянным бусинам и дальше – по линии челюсти, снизу вверх, заставляя поднять глаза. Размышлять не хочется, но у-ви-деть – необходимо.
Светло смотрит всего мгновение (Ваня ничего сообразить не успевает, его переебывает от избытка эмоций в глазах напротив) и резко подается перед. Кладет руку Ване на талию, утыкается лицом в шею, выдыхая:
- Бесишь.
И прижимается всем телом.

Всем, а значит – и к груди грудью, и животом к животу, и пахом… ну, куда пришлось. Твердым таким пахом, недвусмысленным.
«Кто бы знал, что тебя заводит твердая рука» проскальзывает мыслишка в пустой Евстигнеевской голове, пока рука вжимает чужую руку в стену, а губы агрессивно и требовательно изучают чужое лицо. Ваня целует Ванечку хаотично и суматошно, в висок и в ухо, в бровь и в скулу, находит чужой рот и бросается в наступление, перекрывая кислород – туда, и стоны – оттуда (время позднее, в коридоре никого нет, но на ЭТИ звуки охрана может и с первого этажа сбежаться). Светло трется об него, цепляется под рубашкой за позвоночник ногтями (ох) и отвечает, неумело, но с таким рвением, что у Вани в животе перекручивает все внутренности. Они не могут оторваться друг от друга минут десять в этой немой схватке, толкаясь языками сверху, коленями – снизу, и локтями где-то посередине; Светло не пытается его оттолкнуть, но Ваня давит уж слишком сильно, будто (нет, не будто, а действительно) хочет закрыть его собой целиком и поглотить, втянуть сквозь два слоя кожи и одежды.
Сопротивление немного отрезвляет – Ваня отрывается от чужих губ, быстро зажимает рот Светло рукой и впивается ему в шею, прямо над ожерельем, получая в ответ слабый укус в ладонь и сдавленный стон.
- Ва-аня, - шепчет Евстигнеев в шею. – Ваня, Ванечка.
Проводит рукой по чужим губам – Светло ловит его пальцы губами, мягко чмокает, всасывая кончики, прикасается языком и тут же отпускает. Выдыхает сквозь зубы:
- Вань, я…
- Тшшш… - Ваня накрывает ему рот рукой. Что бы там не было (точно не «отвали, пидор», только не этим дрожащим от предвкушения голосом), а ему плевать. Главное он уже понял: Светло возбужден очень, а ещё – очень неопытен (что логично, ибо постоянных пассий за ним на Ваниной памяти не водилось, да и пидорские шутки про Славу оставались, всё-таки, тупыми пидорскими шутками). Но главное - первое, со вторым можно работать. Брать от момента всё, выкрутив нежность и аккуратность на максимум.
Ваня ослабляет хватку, спускается пальцами по нежной коже, хлопковой ткани футболки, снова по коже, трет полоску над краем чужого пояса. Ванечка наблюдает за его лицом из-под полуприкрытых глаз и продолжает держаться за его талию, втягивает живот в ответ на прикосновения. Евстигнеев ныряет пальцами под кромку джинсовой ткани и ниже, задевает подушечками чужую головку. Мягкость и нежность под пальцами прошибает, ему приходится, тихо-тихо матюгнувшись, быстро вытащить руку и расстегнуть сначала собственные джинсы, сдавливающие уже невыносимо. Светло – тварь ненасытная! – тут же залезает руками в трусы и облапывает его за задницу, слегка стискивая.
- Убери. Руки.
Ванечка кидает непонимающий, слегка обиженный взгляд, но руки всё-таки вытаскивает. Ваня улыбается, раздвигает пальцы, мягко целует его распухшие губы:
- Сможешь быть тихим?
Светло непонимающе кивает. Евстигнеев убирает руку и плавно опускается на колени. Задирает футболку левой рукой и лижет живот, обводя языком пупок. Явно переоценивший себя Ванечка издает булькающий звук и быстро-быстро прикусывает свой кулак. Ваня ловит его ошалевший взгляд и медленно тянет молнию вниз, цепляет резинку трусов и аккуратно освобождает чужой стояк из плена ткани. Выдыхает со свистом, глядя на дело рук своих. Член у Светло стоит крепко, он красивый и, пожалуй, больше, чем Ваня ожидал увидеть. Но ему не до сравнений, ему бы не облажаться с такими размерами (девы у Вани до того были, та же Катя, например, а вот с парнями как-то не сложилось).

Ваня решается. Обхватывает правой рукой ствол и направляет головку себе в рот, обхватывает губами. Запах Ванечки становится острым-острым, куда там куртке в гардеробе, но Евстигнееву поебать. Он аккуратно обводит головку языком, вспоминая, как это делали девчонки и как ему было классно. Тут же открывает глаза и смотрит выше – получилось?
У Светло взгляд расфокусировано-офигевший, он, кажется, даже дышит через раз. Нашаривает ладонью Ванину голову и чуть сжимает волосы на затылке, то ли хочет отстранить, то ли наоборот. Но хер ему кто даст рулить парадом. Ваня пару раз слегка насаживается ртом на чужой член, на пробу посасывает и тут же отстраняется, ощущая, что Светло уже близок; сжимает ствол у основания. Взгляд у Ванечки уже совсем пустой и дикий, и Ване это дико нравится, но терпеть совершенно нет сил. Он поднимается, спускает с себя штаны и притирается к Светло: кожа к коже. Тихо стонет в чужие губы.
Хочется толкнуть Ванечку животом на парту, навалиться сверху и засадить так, чтоб в ушах звенело, а потом оттрахать до изнеможения, но Ваня понимает остатками мозга – перед ним не текущая девчонка, и даже в таком состоянии – разгоряченный, заведенный до крайней степени - Ванечка не готов. Нужно думать о нём, а не о себе, даже если потом Светло придет в себя, осознает весь пиздец и оттолкнет его навсегда.
«Пусть первый раз будет его хорошим воспоминанием,» уговаривает себя Евстигнеев, отрываясь от чужого рта. Облизывает свою ладонь, обхватывает член Светло (свой тоже – руки хватает, спасибо богу за большие лапищи) и начинает торопливо надрачивать, из последних сил сдерживаясь, чтобы не перегнать Ванечку. Тот не убирает руки из его волос (сука), возвращает другую на задницу (сссука), пригибает Ваню к себе и тянется за поцелуем. Касается несмело, впервые – сам, но быстро входит во вкус и, в очередной раз пропуская язык через неплотно сжатые Ванины губы, вдруг издает вымученно-тихий стон и выгибается в оргазме. Ваня чудом успевает накрыть его член сверху и, на выдохе, кончает следом.
Становится тихо-тихо, будто кто-то выключил все звуки. Если честно, Ваня не знает, куда себя деть. Он вдруг понимает, что они всё ещё в школе, в открытом классе, и судорожно прислушивается к звукам снаружи. Светло тоже затихает и слушает. Потом как-то резко отрывает от Вани руки.
«О, нет»
Ване хочется заглянуть ему в глаза, извиниться, объяснить, как-то оправдаться, но он не успевает. Светло хватает его за предплечье той самой руки, срывает её с их опадающих членов и вдруг быстро-быстро начинает слизывать их сперму с чужой ладони. У Евстигнеева пропадает дар речи. Он тупо отшатывается и садится на край парты, наблюдая за… этим. Ванечка деловито заканчивает прятать улики их преступления, оглядывается на офигевшего Ваню (тот абсолютно уверен, что его глаза по пять копеек сейчас выскочат и укатятся куда-нибудь под шкаф), смущенно-иронично, как умеет только он, улыбается и начинает одеваться.
- Тебе бы тоже… прикрыться, - роняет, как будто невзначай.
Евстигнеев кивает, опуская руку (ладонь жжет и немного стягивает от остатков спермы) вдоль тела и не предпринимая никаких попыток подтянуть штаны.
- Иван Игоревич, ау, - Светло уже абсолютно одет, только легкий румянец и общая помятость выдают произошедшее. Чертыхается. Присаживается на корточки, чмокает в косточку (Ваню аж прошивает) – Отомри, говорю, - и подтягивает чужие трусы повыше.
Евстигнеев, действительно, немного оживает, достаточно, чтобы одеться, застегнуться и выдать скомканное:
- Вань, я…
- Тшшш, - прерывает Светло, в буквальном смысле затыкая ему рот рукой. – Не смей извиняться. Я… я дрочил на тебя последние полгода. Всё нормально. То есть нихуя не, конечно, но давай потом поговорим, ладно?
- Хорошо, - у Вани упала гора с плеч и он готов согласиться практически на что угодно. – Курить?
Они вываливаются из класса, оглядываются в пустом коридоре и наперегонки скатываются по лестнице к черному входу, а дальше через забор и в курилку, с тыла, как будто за ними гонится весь педсостав.
Только закурив первую сигарету (руки слегка дрожат) их, наконец, отпускает мандраж внешний и остается только внутреннее напряжение. Ваня следит за своим (им же развращенным и оттраханным пять минут назад) тёзкой. Тот затягивается, пряча глаза за темными стеклами очков, и на выдохе говорит:
- Если ты поедешь поступать в Польшу, я тебя по дороге догоню и убью.
Ваня улыбается, глядя в сторону, и затягивается сам.
- Покажи мне, какую квартиру вы присмотрели в Питере.
А на улице прекрасная весна.

никуда он не денется с подводной лодки! В моих хэдах дальнейшее развитие событий косплеит реал, ну, частично, и Вани будут оба учиться в Питере.